Незавидный холостяк - Ашира Хаан

– Вот, привезла отдать, – сказала она в пронзительной тишине, обрушившейся на мир, когда я вырубил музыку. – Теперь твоя очередь воспитывать детей. Здесь им будет лучше.

С минуту я стоял столбом, тупо глядя на глянцевые листики изрядно подросших манго и авокадо. Нет, меньше, секунд десять. Но долго, очень долго. Очень, очень долго. Просто эти секунды тянулись бесконечной вечностью.

А потом вдруг сорвались с места и замелькали, как фонари на автобане, когда летишь по нему на новеньком «бугатти».

Под легким платьем она совершенно голая, и это выносит мозг сильнее, чем любое самое сексуальное белье с кружевами и ремнями. Ее губы пахнут морской солью и ветром, а горячие руки обвивают мою шею с нетерпеливой готовностью.

Я захлопываю дверь и тут же пригвождаю Варвару к косяку всем телом, подхватываю ее бедра, и она обвивает ногами меня за пояс, скрещивая лодыжки на пояснице.

И целует, целует, целует, прерывается на секунду, прижимается лбом ко лбу, рвано дышит, глядя в глаза, а потом снова целует. Жадно, отчаянно, сладко и невыносимо знакомо.

Ее кожа трется о мою кожу, грудь дразнит своей мягкостью, и кажется – мне уже достаточно и этого, только этого, чтобы сойти с ума от наслаждения.

Она такая же, как прежде.

Отзывчивая, яркая, сладкая, нежная, трепетная, искренняя.

Такая, какой я узнал ее жаркой ночью на Кипре.

Она целует мои плечи, целует в шею, ловит губами губы.

Шепчет:

– Пожалуйста, Кир… Пожалуйста…

Мои имя на ее губах обжигает.

Смущение на ее лице обжигает тоже, когда я разворачиваюсь, делаю пару шагов к кровати, опрокидываю ее на спину и еще пару секунд любуюсь вздымающейся от частого дыхания грудью, раздвинутыми бедрами, блестящей между ними влагой, нежной глубиной, зовущей в себя.

– Тише… – шепчу я, когда она вздрагивает от первого прикосновения языка. – Тише, я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Ее вкус, как давно желанный десерт. В ее запахе хочется купаться. От ее стонов по нервам разбегаются трескучие искры. Она тянет к себе мою руку, облизывает мои пальцы, обнимает губами каждый – и прикусывает, больно, остро, когда ее вытянутое струной тело содрогается, награждая меня еще одной порцией дразнящей сладости на языке.

Едва отдышавшись, Варвара ловко переворачивается на живот, сползает на пол и принимается расстегивать мои шорты, но когда ее губы касаются чувствительной плоти, я мотаю головой и, подхватывая под руки, тяну ее вверх.

– Нет, нет, не надо. Я хочу смотреть на тебя. Смотреть тебе в глаза, – отвожу ее волосы, любуясь искусанными губами и румянцем на нежной коже. От ее красоты до боли щемит сердце.

Ч-ч-черт… И от того, что у меня тут нет запаса презервативов, оно щемит еще сильнее. Я так хочу в нее, в ее горячую глубину, что это выворачивает наизнанку.

– Секунду… – шепчет она и на мгновение исчезает из моих объятий, чтобы появиться с яркой глянцевой пачкой в руках.

Захватила с собой вместе с «детьми», надо думать. Запасливая и продуманная Варвара – это… Это немного грустно.

Но все лишнее тут же смывает волной нетерпения, когда становится можно наконец заполнить ее собой, медленно-медленно, скользя кончиками пальцев по ее лицу, удерживаясь на последних остатках воли от срыва в головокружительную глубину. Перехватывает горло от того, какая она тесная и горячая. И как она сжимается еще сильнее, так что я боюсь кончить слишком рано, не успев насладиться до конца.

Она у меня первая женщина за много месяцев, почти за год, что я тут провел.

– Можешь кончить, – шепчет она мне на ухо. – Мне нравится, как ты стонешь. Ты ведь еще не разучился творить волшебство своими пальцами?

Если бы я вообще не был возбужден, я все равно кончил бы в этот момент, от этих слов.

Это так охренительно, что почти больно – вжимать себя в нее, чувствовать ее пальцы в волосах, прикусывать ее шею, чтобы низкий хриплый стон вибрацией пронизал все ее тело.

Мне нужно совсем немного времени, чтобы восстановиться. Но я никуда не тороплюсь – катаю ее соски во рту, прикусывая их до резких вскриков, целую ее жадно и горячо, облизываю всю с головы до кончиков пальцев, маленьких и розовых. Забираюсь языком в такие места на ее теле, что она только ахает и, кажется, краснеет.

И снова вхожу в нее.

Развожу ее ноги, ритмично вбиваясь внутрь и запрокидывая голову, чтобы глотнуть воздуха, проверить – я еще жив или это предсмертные райские видения? Сгибаю ее ноги в коленях и прижимаю их к груди, входя так глубоко, как только могу, медленно, чтобы она прочувствовала каждое мгновение и каждое касание. Склоняюсь, чтобы коснуться ее губ и продвинуться внутрь еще немножко, ловя в поцелуе надрывный стон.

Держу ее на грани. Чувствую, как ее трясет, как напряжены все мышцы, но не отпускаю, не отпускаю, не отпускаю до последнего.

А потом слизываю капельки пота с ее кожи, пока она пытается отдышаться после пронзительного крика, спугнувшего всех ночных тварей за пределами этой комнаты.

Разворачиваю ее спиной, и она прогибается мне навстречу, стонет «Еще!», и от изгиба ее талии, от того, как она по-кошачьи трется грудью о простыни, оставляя на них свой запах, я ломаюсь во второй раз.

Вжимаю пальцы в ее бедра и несколько мгновений в мире не существует больше ничего, кроме невыносимого жара и запаха Варвары.

Но что же делать с ее «еще»?

Пальцы… Она права – пришло время пальцев и их волшебства.

Если поначалу она смеется и мурлычет от моих ласк, то вскоре только кричит, кричит в голос, до хрипа, и я рад, что коттедж для новобрачных так далеко.

Она царапает мне грудь, оставляя длинные саднящие следы, а когда у меня снова встает, и я опрокидываю ее в подушки – еще спину, и боль от царапин смешивается с острым удовольствием, простреливающим молнией позвоночник.

Времени не существует. Все так же стрекочут ночные цикады, все так же темно за ставнями, все так же невозможно устать и пресытиться Варварой.