Мария Баррет - Миражи

Фельдшерица кивнула. Она действовала быстро, но очень четко, без паники. Патрику это было не внове.

– А вот и доктор Тримейн!

В комнату вошел акушер.

– Патрик!

– Привет, Майкл!

– Я так и подумал, что это вы, когда мне назвали фамилию Девлин.

Он подошел к Пенни. На любезности времени не было.

– Привет, Пенни.

Он вопросительно взглянул на фельдшерицу.

– Давление нормальное. Между схватками 90–95, во время схваток – 70–75. – Хорошо.

Тримейн посмотрел на Патрика. Они оба знали, что это показатель серьезного нарушения.

– Пенни, ребенок пошел. Мы тебя возьмем прямо в родовую. Ладно? Только не волнуйся.

Патрик сжал руку Пенни.

– Мэри, капельницу, пожалуйста. В первую родовую. И надо позвонить в больницу Кроули.

– Хорошо.

Фельдшерица отошла от каталки, достала рубашку.

– Вам надо переодеться.

– Позвольте мне ей помочь, – сказал Патрик.

– Пожалуйста.

Она протянула ему рубашку и быстро вышла.

– Пенни, давай переоденемся. Бояться нечего. – И, обернувшись к доктору Тримейну, добавил: – Майкл, позволь мне быть с вами.

Тримейн отрицательно покачал головой.

– Прости, Патрик, нельзя.

– Майкл, но я педиатр – могу пригодиться.

Тримейн на секунду задумался. Девлин, конечно, хороший специалист, несмотря на то что он уже два года не практикует. А больница маленькая, оборудование скудное и персонал небольшой. Пускай присоединяется.

– Ладно, Патрик. Иди одевайся, – коротко ответил он и без лишних слов вышел из палаты.

– Извините за неудобство, дорогая. Надо переложить вас на этот стол. Ну вот! Отлично! А теперь выпейте вот это! Умница!

Фельдшерица обернулась к анестезиологу.

– В ваше распоряжение.

– Привет, Пенни. Сейчас мы наденем тебе маску и дадим кислород. Дыши спокойно. Вот и все.

Анестезиолог взял шприц и растер руку спиртом. В родовую вошли Тримейн и Патрик.

– Сейчас я тебя отправлю баиньки, Пенни. Введем наркотик… Вот так. Умница. Когда проснешься, все уже будет позади.

Он открыл ей рот и вставил ларингоскоп.

– Так, вошел, – сказал он фельдшерице. – Приступайте.

Фельдшерица прижала пальцы к горлу Пенни.

– Странно, – сказала она. – Не пойму, где же он.

– Тьфу, она же его срыгнула!

– Придется подавать через трубку.

– Я могу начинать? – спросил Тримейн.

– Да. Газ плохо идет. Она что – астматичка?

– На учете не состоит, – ответил Тримейн.

– Нет, – сказал Патрик. – Майкл, она алкоголичка! – Боже мой! – воскликнул Тримейн, глядя на анестезиолога.

– Начинайте, времени нет.

Тримейн кивнул и сделал первый надрез.

– Щипцы! Ланцет!

– Анестезия не получается, – с тревогой сказал анестезиолог. – Попробую дать ей вентолин.

У Патрика засосало под ложечкой.

– Вошел в матку! Сейчас буду выводить. Зажим!

– Майкл, у меня серьезные проблемы! – Голос анестезиолога прозвучал с ноткой паники.

– Поймал ступню! Идет! Скобу!

Тримейн вытащил скользкое окровавленное тельце.

Опять раздался напряженный голос анестезиолога:

– Майкл, я не могу привести ребенка в чувство! И отсюда не могу отойти!

Тримейн кивнул.

– Патрик! – коротко распорядился он.

Уходили драгоценные секунды.

– Ну Патрик!

– Хорошо, – ответил он надломившимся голосом и взял в руки слабое тельце. – Сейчас, малышка, – приговаривал он, укладывая девочку на кровать и надевая на нее кислородную маску. Глаза его застилали слезы. – Сейчас, малышка, сейчас. – Дыхание не появлялось. – Надо подключить к аппарату, – хрипло сказал он. Он сбросил маску и вставил в крохотное горлышко трубку ларингоскопа.

– Боже, давление падает! Не получается удерживать!

– Я уже кончаю! Ножницы!

– Я теряю ее!

Тримейн кончил накладывать шов.

– Я уже кончил…

– Боже, Майкл, она уходит… Кардиомиопатия. Боже милостивый! Надо в реанимацию! – Анестезиолог в отчаянии покачал головой.

– Да.

– Позвоните в Кроули, нам нужна «скорая»!

Тримейн отвернулся от стола, фельдшерица выбежала из родовой.

Тримейн подошел к Патрику, который пытался вдохнуть жизнь в ребенка. Он увидел синее личико девочки и тронул Патрика за плечо.

– Мы переведем их в интенсивную терапию, – сказал он.

Патрик кивнул.

– Все будет… – Он не договорил. Что толку внушать ложные надежды. – Прости, – коротко закончил он и вышел.

Патрик сидел в столовой больницы общего профиля в Кроули за чашкой кофе. В столовой никого не было и тишину нарушал только гул калорифера. Он сжимал бумажный стаканчик руками, стараясь немного согреть их. Его знобило.

– Патрик!

К столику подошел Тримейн.

– Выпьешь еще кофе?

– Нет, спасибо.

Тримейн присел рядом.

– Прости, Патрик, но шансов не было никаких, – сказал он, отводя глаза.

Патрик не ответил. Ребенок родился мертвым – что тут скажешь!

– Я хотел узнать, может, ты пойдешь к Пенни…

– Она еще…

– Да.

– Сколько ей осталось?

– Трудно сказать. Несколько часов, не больше. Прости, Патрик, но алкоголь… у нее сердце не справляется. Мы ничего не можем сделать.

Патрик уронил голову на руки. Тримейн положил ладонь на его плечо. Патрик проглотил комок, подкативший к горлу, и встал.

– Идем, – сказал он.

Они молча вышли из столовой.

В палате интенсивной терапии среди нагромождения аппаратуры, опутанная проводами и датчиками, Пенни казалась совсем крохотной и хрупкой. Она была похожа на ребенка, измаявшегося и наконец уснувшего.

Патрик сел у ее изголовья, нежно взял в ладони ее руку и прижал к губам.

– Пенни, – прошептал он. – Прости меня. – Он закрыл глаза, и перед ним встало видение ее боли, ее отчаянных рыданий, ее осуждающих глаз. – Я любил тебя как мог.

Наклонившись, он погладил ее лоб, холодный и влажный, потом поцеловал ее волосы.

– Прости, прости меня, – прошептал он опять. – Прости.

Он просидел так до самого рассвета, когда сердце ее остановилось навсегда.

33

Патрик стоял у парадного крыльца дома, прощаясь с людьми, пришедшими проводить Пенни. У всех них были скорбные лица, они были одеты в траурные одежды, но подлинного сожаления по поводу трагедии, о которой они практически ничего не знали, никто не испытывал. Они покидали дом с сухими глазами. Патрик вежливо пожимал им руки и грустно улыбался, не надеясь на искреннее сочувствие. Дружба – удел живых, мертвым она ни к чему. А у Пенни и при жизни было не больше пары приятелей.

Войдя в дом, он заметил, что стало прохладно, и подошел к радиатору отопления проверить, греется ли. В последнее время ему всегда было холодно. Радиатор был горячим, и он с удовольствием погрел руки, собираясь с духом, чтобы встретиться с сестрой и Ричардом Брэченом. Больше всего ему хотелось закрыться в спальне и уснуть, уснуть навсегда.