Ева Модиньяни - Женщины его жизни

По дороге домой Бруно стал подумывать о самоубийстве. Женщина, вознесшая его на небеса, единственная женщина в мире, с которой он познал блаженство, прогнала его прочь. Он вспомнил о юном Вертере [75] и увидел себя лежащим во фраке на постели, испускающим последний вздох.

Одержимый романтическими страстями, раздираемый мучительным чувством вины (как-никак он ведь предал лучшего друга!), Бруно переступил порог особняка на улице Манзони. Было три с половиной часа пополудни, и дом казался вымершим. Несомненно, принцесса Изгро отправилась за покупками, а слуги отдыхали.

Он прошел по комнатам, с горьким сожалением заглянул во все знакомые и дорогие ему уголки, словно видел их в последний раз. На кухне он столкнулся с Кало, который священнодействовал над старой, обшарпанной неаполитанской кофеваркой, повидавшей на своем веку многое, начиная с бурбонского владычества. Кало всегда варил кофе только в этой старой «неаполитанке» по ему одному известному рецепту.

– Эти северяне вообще не имеют понятия о том, как готовить настоящий кофе. – Это была его любимая присказка. – Лишь бы был черным, а все остальное не важно. Конечно, миланская вода не из лучших, и это портит вкус. Но есть кой-какие маленькие хитрости, которых эти торопыги не знают и никогда не узнают.

Бруно застал его в тот момент, когда он с аптекарской точностью отмерял поджаренный до нужной степени и мелко смолотый кофе.

Кало удивился, увидев его раньше обычного.

– Что происходит? – спросил он, внимательно оглядывая мальчика, но не слишком тревожась из-за его подавленного вида.

– Ничего не происходит, – ответил Бруно, стремясь ничем не обнаружить своих сердечных мук.

– Почему ты не в гостях у друга? – он говорил нейтральным тоном, не желая сюсюкать.

– Его не было дома, – ответил Бруно, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Кухня была такой чистой, светлой, просторной, гостеприимной. Его взгляд остановился на монументальном белом холодильнике.

Томление сердца и душевные страдания постепенно смещались в область желудка: он почувствовал приступ волчьего голода. Романтическая мысль о самоубийстве отступила перед менее трагическим, но совершенно безотлагательным желанием поплотнее перекусить.

– Вы разве не договорились о встрече? – Кало зажег газ и поставил «неаполитанку» на огонь.

– Он куда-то уехал со своим отцом. – Бруно не сводил жадного взгляда с холодильника, воображая себе все вкусности, таящиеся в его обширных недрах. Ему было совестно за столь прозаические мысли, но даже стыд не мог заглушить неодолимого желания проверить, насколько содержимое холодильника соответствует его желаниям.

Кало присел к столу, дожидаясь, пока закипит вода, и делая вид, что читает газету, а на деле искоса следя за крестником. Сегодня Бруно вел себя как-то странно. На его лице сменялись противоречивые чувства. Кало хорошо знал его и угадывал его настроения. Лучше всего было набраться терпения и ждать: рано или поздно он узнает, что творится с мальчиком.

Бруно разрезал по длине французский батон и с педантичной аккуратностью уложил на нижнюю часть несколько тонких ломтиков нежирной сырокопченой ветчины. Поверх слоя ветчины он красиво разложил маринованные белые грибы, артишоки и дольки сладкого красного перца, а верхнюю часть батона намазал маслом, призадумался на минутку и решил, что немного горчицы тоже не помешает. Тщательно соединив половинки бутерброда и следя за тем, чтобы ничто не выскользнуло наружу, он смерил удовлетворенным взглядом свое монументальное творение и принялся планомерно уничтожать его.

«Что бы его ни беспокоило, – подумал Кало, – это не конец света». Он молчал, краем уха прислушиваясь, не закипает ли вода в «неаполитанке», и исподтишка наблюдая за мальчиком, который ел с небывалым аппетитом.

Бруно подошел к окну и рассеянно посмотрел на улицу.

– Хочешь пойти погулять? – спросил Кало.

– Еще не знаю, – ответил Бруно с набитым ртом.

Вода в кофеварке начала закипать. Кало выключил газ, снял «неаполитанку» с огня, перевернул ее, поставил на стол и услышал, как вода потихоньку просачивается сверху вниз, вытягивая из кофейной гущи всю ее крепость и образуя божественный настой.

Расправившись с бутербродом, Бруно вновь открыл холодильник и застыл в созерцании едва початой головки сыра, исходящей нежными слезами. Он отрезал кусок сыра и взял еще хлеба, чтобы окончательно утолить голод. Жуя уже с меньшей жадностью, но столь же энергично, он принялся размышлять о том, что крайности сходятся: любовное томление и экстаз не исключают радостей чревоугодия, наоборот, обе страсти как бы дополняют друг друга. Наевшись, он вновь почувствовал себя веселым, беззаботным и счастливым.

Кало терпеливо ждал, пока мальчик решится доверить ему свой секрет, однако упорное молчание Бруно наконец вынудило его к активным действиям.

Он со священным трепетом поднес чашку к губам и принялся смаковать обжигающе-горячий напиток. Кофе был божественным.

– У нас на Сицилии есть одна старинная поговорка, – небрежно начал он, немедленно пробудив любопытство Бруно. Хорошо зная своего друга, мальчик почувствовал, что столь многообещающее начало может привести к неожиданному концу.

– У нас на Сицилии много старинных поговорок. – Ему хотелось казаться человеком бывалым и невозмутимым, но любопытство пересилило.

– Я имею в виду поговорку совершенно особого рода, – продолжал Кало, потягивая несравненный нектар.

– Похоже, ты так жаждешь рассказать, что мне придется выслушать, – неожиданно для него заметил Бруно.

Кало опустил глаза в чашку, раздумывая, как ему поступить: расставить ли мальчику ловушку, которая могла и не сработать, если его догадка окажется неверной, или просто махнуть на все рукой. Однако он был слишком уверен в собственной правоте и решил рискнуть.

– Так о какой поговорке речь? – не выдержав, спросил Бруно.

– У нас говорят: лазать по болотам – что за охота! Вот когда ему охота и ей охота – вот это охота! – грубо бухнул Кало.

От деланного самообладания Бруно не осталось и следа, красивое юное лицо вспыхнуло до корней волос.

Кало вновь поднял чашку, чтобы допить остатки кофе.

– Именно так, – сказал он.

Лучше всего было бы просто оставить его слова без внимания, но у Бруно еще не было той закалки, которой обладал Кало.

– Чего тебе от меня надо? – вспылил мальчик. – Пей себе на здоровье свой кофе и оставь меня в покое!

Глаза его подозрительно блестели, волнение выдавало его с головой.

– Я же вижу, тебя просто распирает. Хочешь сказать, да не знаешь, с чего начать, – наугад предположил Кало.