Гнев изгнанника - Монти Джей

людей, которые сломали моего отца, а как людей, которые, по-своему, пытались уберечь меня от того же.

— Спасибо, Алистер, — бормочу я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Он кивает мне и подталкивает пачку сигарет. Когда я наклоняюсь, чтобы взять ее, он снова заговорил.

— Хочешь совет? — он поднимает окурок, который держал в руке, и я вижу надпись на белой бумаге: «СВД ЛЮБИТ ЭДС» аккуратным, плавным почерком.

У меня сжимается желудок.

— Я…

— Скажи Руку, пока он не узнал, — прерывает меня Алистер тихим, но твердым голосом. — Судья больше всего на свете ненавидит, когда его оставляют в неведении. Особенно когда речь идет о его семье.

Глава 31

Тот, кто горит

Фи

6 декабря

Одиночка: Где ты?

Фи: Дома, а что?

Одиночка: Встретимся у Тилли. Нам нужно поговорить.

Сколько раз можно читать одно и то же сообщение? Спрашиваю для подруги.

Я уже двадцать минут стою на парковке у Тилли и смотрю на свой телефон. В голове полный хаос, я прокручиваю тысячи вариантов развития событий. На мгновение я подумала, что кто-то узнал о нас, что наконец-то разразился скандал. Но когда я уходила, в доме было тихо, никакого хаоса, никаких шепотов.

Значит, это касается нас.

И почему-то это еще хуже.

Я переминаюсь с ноги на ногу, кусаю внутреннюю сторону щеки, прокручивая в голове все возможные варианты. Что, если он устал хранить секрет? Что, если я ему надоела? Что, если он меня не любит?

— Я его чертовски ненавижу, — бормочу я, прислонившись к водительской двери.

Я ненавижу его за то, что он спросил меня вчера вечером, была ли я когда-нибудь влюблена. Я ненавижу себя за то, что соврала и сказала «нет». Даже когда чувствовала, как от этого сжимается в груди. Я знала, прямо в тот момент, что влюблена в него.

И вот я стою здесь, на морозе, жду парня, который, скорее всего, разобьет мне сердце.

Просто отлично.

Люди говорят, что несчастная любовь – это романтично. Говорят, что это поэтично, трагично в лучшем смысле этого слова. Но когда мое сердце сжимается от мысли о том, что я могу его потерять, я понимаю, что нет ничего романтичного в любви к человеку, которым ты не можешь полностью обладать.

В этой боли нет ничего прекрасного. Это не та боль, о которой пишут поэты, приукрашенная метафорами и смягченная временем. Это суровая, жестокая боль, которая не дает заснуть по ночам, задавая вопросы, на которые нет ответов.

Это когда в три часа ночи ты смотришь в потолок и думаешь, лучше уйти и спасти себя, или остаться и позволить боли высушить тебя до последней капли, потому что ты не можешь вынести мысли о том, что оставишь его.

Я настолько поглощена мыслями о Джуде, мыслями о потере будущего, которое, как я знала, никогда не будет полностью моим, что не слышу, как закрывается дверь машины.

Мой разум лихорадочно пытается придумать, как я объясню ему, что люблю его, в тот момент, когда он, возможно, порвет со мной, не давая гневу и гордости помешать мне. В моей голове такой шум, что я не слышу шагов.

Я так сосредоточена на Джуде, что не понимаю, что у меня проблемы, пока не чувствую холодный вес пистолета у спины и голос Окли в ухе.

— Не устраивай сцен. Ты пойдешь своей красивой попкой прямо к моей машине и сядешь в нее, не пикнув. Поняла, Черри?

Когда я была маленькой девочкой, мой отец всегда говорил мне, что огонь не знает страха.

Он опускался на колени, чтобы быть на одном уровне со мной, смотрел на меня пристально, но нежно, и напоминал, что если страх когда-нибудь попытается проникнуть в мое сердце, я должна помнить одно: я – Серафина Ван Дорен.

Сжигающая. Огненная девочка. Ван Дорен.

Если я когда-нибудь засомневаюсь, если тьма подойдет слишком близко, если монстры в моем шкафу станут слишком реальными, он всегда будет рядом, чтобы прогнать их.

— Где дым, там и огонь, милая Фи. Я всегда с тобой.

Но дыма нет. Огня нет.

В этом заброшенном складе, где воздух тяжелый от запаха сырости и ржавчины, остались только я, чертовски сильная головная боль и кусок дерьма, которого я должна была убить еще давным-давно.

Склад возвышается, как пещера разбитых обещаний – пустой, холодный и пропитанный сожалением. Думаю, мы где-то в Уэст Тринити Фолс? Но я не помню дорогу; кровь, стекающая с виска, напоминает о том, что я потеряла сознание после того, как попыталась разбить его машину по дороге сюда.

Я сжимаю челюсти, шея хрустит, когда я наклоняю голову, пытаясь игнорировать воду, капающую из ржавой трубы в дальнем углу. Зловещий метроном.

Кап.

Кап.

Кап.

Окли откидывается на металлический стул напротив меня, его глаза темнее грязного бетона под нами.

— Я не хотел, чтобы все так обернулось, Черри, — его голос невнятен, героин, который я видела, как он вколол себе до этого, проникает в его организм. — Все должно было быть иначе. Если бы ты была хорошей девочкой и вернулась к папочке, мне не пришлось бы принимать такие безумные меры, чтобы Рук Ван Дорен получил по заслугам.

— Мы можем просидеть здесь всю ночь, кусок ты дерьма. Мне плевать. Хочешь убить меня? Ладно, — огрызаюсь я. — Но лучше сделай это быстро и беги подальше, Окли. Моя семья не успокоится, пока твоя голова не окажется на нашем чертовом камине.

Я дергаю за веревки, чувствуя, как грубые волокна впиваются глубже в мои запястья. Шероховатые, изношенные края натирают кожу до крови, и по рукам пробегает новый приступ боли. Плечи болят, растянутые до предела, но боль – старый знакомый, друг, который за долгие годы впился в кости.

Вкус крови расцветает на языке, теплый и металлический, когда я провожу им по потрескавшейся нижней губе – последнее напоминание о том, что, несмотря на все угрозы Окли, я все еще жива.

Жива.

Если смерть придет за мной, я встречу ее с оскаленными зубами.

Но не со страхом. Я не умру в страхе.

Этот парень может разорвать мне плоть, сломать все кости, но он никогда не получит удовлетворения, увидев, как я ломаюсь. Не сейчас, никогда. Он больше никогда не увидит меня слабой.

Окли стоит, слегка покачиваясь,