Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин

Грета бросает на меня равнодушный взгляд.

— И лапала тебя, вот как это было? Попался.

Я разрываюсь между желанием подразнить ее еще немного и злорадством по поводу первобытного собственничества, сквозящего в ее ледяном тоне, и того, как она морщит нос.

— Ты ревнуешь? — хитрая ухмылка тронула мои губы. Моя нога подпрыгивает, и я сжимаю кулаки, чтобы скрыть бурлящий во мне восторг.

— Ревнуешь? К кому? К ним? Пожалуйста, я не ревную, — отвечает она, ее смех прерывается. Она закатывает глаза, но ее челюсти сжимаются и разжимаются несколько раз, ее глаза насмешливо прищурены. Ее уверенное пренебрежение на что-то намекает. Это выражает нечто большее, чем просто раздражение прислуги. Это передает чувства.

— Хорошо. У тебя никогда не будет причин для этого. Для меня есть только ты. В каждой итерации моего существования, в каждой нити жизни, которую я мог бы испытать, я надеюсь, что когда я найду свой путь к тебе, я буду достаточно хорош. — В моем несколько опьяненном состоянии я не могу удержаться, чтобы не похлопать себя по спине за то, что я такой романтичный.

Выражение лица Греты колеблется между ужасом, изумлением, болью и чем-то таким, чему я слишком боюсь дать название.

Мне не следовало этого говорить. Я был слишком силен. Это первый настоящий разговор, который я веду с ней после драки. Мне следовало просто успокоить ее менее очевидным способом. Но я не могу удержаться от того, чтобы еще больше обнажить перед ней свою душу, честность вызывает привыкание, ее реакция драгоценна.

— Ты сейчас такая чертовски красивая.

— О-остановись, — она качает головой и расправляет плечи, решительность складками ложится на кожу ее лба. Я ошеломил ее. Переступил границы дозволенного. И я знаю все это по тому, как болезненно она выдавливает это единственное слово.

— Мне жаль, — я дуюсь и низко опускаю голову, мой подбородок опускается на грудь.

Она издает пронзительный стон.

— Перестань всегда говорить, что тебе жаль. Не тогда, когда ты говоришь это только для того, чтобы добиться своего.

Резкий ответ причиняет боль. Моя голова вскидывается. Я встаю со своего места и нависаю над ней.

Она не отступает, стоит на своем, скрестив руки на груди, сжимая груди вместе.

При одном взгляде на ее кремовые, гладкие сиськи я забываю обо всем, что произошло в последнюю минуту. Я хочу вылизать их. Я хочу просунуть свое лицо между ними. Я хочу положить на них голову и хорошенько вздремнуть.

— Смотри сюда, принцесса, — она кладет два пальца мне под подбородок, чтобы вернуть мое внимание к ее лицу, которое так же прекрасно.

Дав себе минуту собраться с мыслями, я возвращаюсь в нужное русло. Я тру рот и прерывисто выдыхаю, мои губы приоткрываются. Проведя рукой по волосам, я наклоняю голову и пристально смотрю на нее.

— Ты это серьезно, Грета? Честно? Ты думаешь, я извиняюсь, чтобы добиться своего?

Сильный заряд проносится между нами. Ее решимость ослабевает, когда она ищет правду в моих глазах. Мы стоим так некоторое время, ничего не говоря, просто смотрим, и это кажется гораздо более чувственным, чем любая поза, которую мы опробовали в камасутре.

Своими глазами я пытаюсь донести до нее все, что чувствую. Например, по-настоящему чувствую. И я знаю, что она понимает, что она это понимает. Жестокая складка между ее бровями разглаживается, и она открывает и закрывает рот, как будто хочет что-то сказать. Но также, как и ее отец, она изо всех сил старается выплеснуть это наружу.

Затем чары рассеиваются, когда мимо нас проносится порыв обжигающего ледяного ветра, напоминающий об уходящем сезоне. Она дрожит, реакция бурная.

Я действую инстинктивно, снимаю куртку и протягиваю ее ей.

— Вот, — когда она не тянется за ней, я прижимаю ее к ней, тыльной стороной ладони касаясь ее атласной кожи, — возьми ее.

— Нет.

— Не будь упрямой.

— Нет. Я не возьму твою куртку. Я не твоя, — в знак мелочного пренебрежения она фыркает. — Почему бы тебе вместо этого не отдать ее той другой девушке?

Сейчас не время заводиться. Ревность — не горячо, Отис. Возьми себя в руки.

— Она не смогла бы провернуть это так, как ты.

Грета сдерживает улыбку, очевидно, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Прочистив горло, она вздергивает подбородок, настойчиво замечая:

— Я не твоя девушка.

— Хорошо, — вру я, чтобы предотвратить переохлаждение. Называйте меня святым.

Она недовольна моей нерешительной попыткой успокоить ее.

— Скажи это.

— Что сказать? — мои руки начинают болеть.

Еще одна дрожь сотрясает ее, она подбирает слова, а зубы стучат.

— Скажи, что я не твоя девушка. Скажи это, и я надену ее.

Я раздражен. Грета дребезжит, как гребаный маракас, но пытается добиться от меня необоснованных требований. Неудивительно, что я влюблен в нее.

Перекидывая куртку через одно плечо, я игнорирую ее слабые протесты и просовываю ее руки в рукава.

— Отлично. Ты не моя, — мягко признаю я, побежденный.

Ее тело заметно расслабляется от моих усилий, и она выглядит так, как будто собирается что-то сказать, но я перебиваю ее.

Если мой папа смог полностью посвятить себя моей матери, не ожидая ничего взамен, и в придачу с неодобрением их культурно разделенных родителей, я тоже могу.

— Но это не значит, что я не твой. Потому что я твой. Я весь твой. Сердце, тело, разум и гребаная душа — они принадлежат тебе. Теперь они существуют исключительно для тебя.

Как только она облачается в мою куртку, материал обтягивает ее фигуру, я прижимаю ее к себе на секунду дольше, чем следовало бы, прижимаясь грудью к ее спине. Клянусь, она снова прижимается ко мне, ее тело прижимается к моему точно также, как раньше, прежде чем оттолкнуться.

Она мгновение смотрит на меня и прикусывает щеку, поджимая губы. Я жду, что в мой адрес прозвучит какой-нибудь насмешливый комментарий, и когда его не последовало, мои мышцы расслабились от облегчения.

Теперь мы застряли в подвешенном состоянии, мы оба желаем, чтобы другой сломался. Независимо от того, насколько я готов уступить Грете, это единственный раз, когда я не поддамся. Мне есть что доказать.

Когда она говорит, уголек надежды в моей душе разгорается ярче, раскаленный добела, готовый вспыхнуть вновь.

— Я, не видела, твою машину, — говорит она в землю, уточняя, когда я отвечаю не сразу. — На подъездной дорожке к дому моих родителей я не видела твоей машины.

Я чешу шею, изо всех сил стараясь завязать этот непринужденный разговор.

— Э-э, да. Она в магазине. Дженнер высадил меня.

— О.

Вот так просто я снова начинаю тосковать. Слова, которые я столько раз произносил вслух, но никогда не обращался к ней, ускользают от меня, отказываясь быть пленником агонии моих желаний.

— Я скучаю по тебе.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — судорожный вдох, который она делает, заставляет меня придвинуться ближе.

— Ты скучаешь по мне.

— Отис, — это не отрицание. Своего рода признание.

Я чуть не хнычу от радости при звуке своего имени. Я тянусь к ней, но сжимаю руку, когда нахожусь в шаге от того, чтобы заключить ее лицо в свои ладони. Мой голос становится хриплым от едва сдерживаемой интимности.

— Скажи это еще раз, — когда она не делает этого сразу, я снова подталкиваю ее, придвигаясь чуть ближе. — Произнеси мое имя еще раз.

— Резерфорд.

Хотя она произносит мое имя с игривой злобой, я окутываю ее всепоглощающим обожанием, эмоции выплескиваются из каждого слога.

— Мириам.

— Не надо, — она вдыхает и посасывает нижнюю губу, ее ресницы трепещут. Она пристально щурится на сцену позади меня, лишая меня теплого облегчения, которое приходит с ее взглядом.

— Не делать что? — бормочу я, наклоняя голову.

— Пожалуйста. Пожалуйста, не надо.

В этой короткой мольбе так много всего — тревога, тоска, конфликт. Она не говорит, чего она хочет от меня, и я не спрашиваю, как сделать это лучше, но это потому, что в глубине души мы знаем.