Ева Модиньяни - Нарциссы для Анны

Мария была в замешательстве. Все, что она услышала утром от матери, не на шутку встревожило ее.

— С Анной случилась неприятность, — сказала она и коротко поведала о происшествии.

— Это Музетто принес неприятность, — важно уточнила девочка.

Чезаре выслушал и успокоил ее.

— Мало бед, которые нельзя поправить, — сказал он. Взгляни он раньше на эту девчушку, почувствуй ее легкое дыхание, услышь ее нежный детский голосок, он бы давно убедился, что Анна его дочь, и не было бы нужды в доказательствах. Он порывисто наклонился, взял девочку на руки и прижал к себе. Почувствовав себя в сильных руках этого мужчины, о котором она долго мечтала, но которого представляла совсем другим, не таким строгим, не таким старым и солидным, Анна неожиданно испугалась и разразилась слезами. Она вырвалась из его объятий и кинулась к материнским юбкам, инстинктивно спрятавшись в них.

— Мне очень жаль, — сказал Чезаре, смешавшись.

— Ничего, — Мария улыбнулась ему. — Ты должен дать ей время. И дать ей много любви. В другом она не нуждается.

— У нас будет время для этого, — уверил ее Чезаре. — А теперь поедем к профессору Гандини. Он ждет вас.

Чезаре открыл дверь профессорского кабинета и пропустил Марию и Анну вперед. Это было просторное помещение с тяжелой темной мебелью и чучелами животных. Среди них и собака, которая показалась Анне огромной: у нее была длинная густая шерсть, застывшие глаза и слегка раскрытая пасть с острыми зубами. На этажерке стоял филин и пристально глядел на нее, а сокол с раскинутыми крыльями и острыми когтями, казалось, готов был напасть из темного угла комнаты.

Мария почувствовала, что рука девочки сжалась, а сердце колотится как бешеное.

— Не бойся, — сказала она. — Это все не настоящие звери. Они не опасны.

— Как куклы?

— Как куклы — видишь, ты сразу все поняла.

Мария хорошо знала профессора Энрико Гандини, человека глубокой учености и необыкновенной доброты, который наблюдал за ней во время беременности и был личным врачом Чезаре. Его антифашистские убеждения стоили ему кафедры, но он не захотел, чтобы Чезаре Больдрани вмешался и помог ему.

Врач приветливо встретил их, внимательно выслушал рассказ Марии и Чезаре, потом попросил раздеть девочку и осмотрел ее. Профессор казался Анне глубоким стариком, он к тому же никогда не улыбался, но с этим старым серьезным человеком она чувствовала себя удивительно спокойно. Его большие руки, теплые и заботливые, внушали ей чувство безопасности.

— Ну что? — спросила Мария, которая хотела тут же все точно узнать.

— Пока не знаю, — ответил врач. — Нужно подождать. Мы не можем сейчас сказать, заразилась девочка или нет. Если дело обстояло так, как вы мне рассказали, то скорее всего контакта не было. Мне кажется, Анна — девочка здоровая. Сердце, легкие живот — все в порядке. Я бы только сказал, что ей нужно питание, более богатое белком. Она очень бледненькая. Впрочем, эти миланские зимы да война к тому же — усиленное питание не помешало бы сейчас ни одному ребенку.

— Может, ей полезно пожить на взморье? — подсказал ему Чезаре.

— Это было бы идеально, — заметил врач.

Неделю спустя Анна была уже в Сан-Ремо с мамой и Джулио. Они поселились на вилле, которую Чезаре купил для сестры Джузеппины, когда у той заболело сердце.

На этой «Голубой вилле», перед волшебством бескрайнего моря, среди аромата сосен и олеандров, началась новая жизнь Анны Больдрани. Холодная зима, дом с общим коридором, нищета, война и бомбежки — все это осталось позади.

— Miss Anna, please! Yoy cannot stay there! [14] — Резкий, пронзительный голос мисс Анджелы Диксон оторвал Анну от ее мечтаний. Обманув бдительность гувернантки, ей удалось перебраться через ограду сада, который уступами спускался от виллы к морю, и укрыться на выступе нависавшей над волнами скалы.

— Oh, my God! It's terrible! [15] — закатила глаза мисс Диксон, добравшись до нее наконец почти на карачках.

— Ну, зачем же ты сюда полезла? — сказала Анна, испугавшись за нее, видя, что та вот-вот сорвется. — Я бы сама к тебе спустилась. — Она подала женщине руку и помогла ей спуститься со скалы. Оказавшись внизу, возле каменных ступеней, которые через сад вели на широкую площадку, где Чезаре Больдрани велел устроить бассейн, мисс Анджела наконец облегченно вздохнула.

— Когда-нибудь я умру из-за вас, мисс Анна, — с холодной вежливостью сказала она.

— Почему ты все время говоришь мне «вы», как взрослой? — тут же ответила Анна. — И почему все время говоришь на этом языке, которого я не понимаю? Ты говори, как я, тогда я буду тебя слушать. — Девочка повернулась к ней спиной и зашагала к дому, предоставив гувернантке догонять ее.

— Я буду учить вас день за днем, мисс Анна, — внушала та ей на ходу. — Хорошим манерам и английскому языку. Все это, что сейчас вам кажется скучным и нудным, со временем окажется приятным и необходимым. Разумеется, если вы не будете лениться.

Мисс Диксон была высокая рыжеволосая ирландка лет тридцати пяти, с веснушчатым некрасивым лицом. Ревностная католичка, застрявшая в Италии в связи с войной, она избежала интернирования, потому что была под покровительством крупного генуэзского судовладельца, который некогда нанял ее как компаньонку для своей жены-англичанки. Жена его умерла от инфаркта, и судовладелец пристроил мисс Диксон в дом Чезаре Больдрани, которому требовалась гувернантка для Анны.

— Начнем завтра, хочешь? — притворно согласилась Анна, лишь бы отложить начало обучения. — А вот и мама! — весело крикнула она, бросившись навстречу Марии, которая шла по каменной дорожке к ним. На ней было яркое голубое платье, которое очень молодило ее, густые черные волосы развевались по ветру.

— Война кончилась, — объявила Мария, радостно улыбаясь. — Наконец-то, наконец-то!..

Мисс Диксон молитвенно сложила руки и опустилась на колени, не заботясь даже о том, чтобы встать на траву и не поранить ноги о камни дорожки.

— О, Боже! Боже милостивый! — возблагодарила она Господа, воздевая руки и шепча молитву.

— Война кончилась? — удивленно переспросила Анна, не очень понимая смысл этого известия.

— Сегодня, — обняла ее Мария, — запомни это — 25 апреля. Сегодня кончилась война.

— И больше не будут летать самолеты? Не будут рваться бомбы? И по ночам мы не будем бегать в бомбоубежище? А Пиппо? Пиппо тоже не будет прилетать к нам?

— Нет, дорогая, все кончилось. Ты рада?

— Не знаю, — сказала девочка задумчиво и посмотрела на мать.

— Как не знаешь? — удивилась Мария. — Все радуются, послушай. — Издали доносились веселые поющие голоса, и оркестр играл марш.