Рут Харрис - Последние романтики

Читая успокаивающие сценарии, Ким вспомнил инцидент, свидетелем которого он стал в первый вечер праздника ханука. Евреев под священную молитвенную музыку заставили на коленях чистить туалеты на вокзале, толпа в черных рубашках выкрикивала грязные ругательства. Ким увидел эту сцену, возвращаясь из провинции, куда ездил делать репортаж о том, как война сказывается на сельских жителях. Неожиданно для себя он отбросил одобренный нацистами сценарий и рассказал в прямом эфире о том, чему стал свидетелем. Ему хотелось, чтобы американцы знали, чтобы весь мир знал об этом. Вдруг дверь студии под чьими-то ударами открылась, и на пороге появились три гестаповца. Первый, видимо главный, сероглазый мужчина со шрамом на лице, швырнул на пол микрофон, а двое других выволокли Кима в коридор.

– Мы следим за вами еще с Варшавы, мистер Хендрикс, – произнес сероглазый офицер гестапо. Его глаза побелели. – Наше терпение кончается.

Ким был арестован и провел неделю в одиночной камере в темном подвале где-то в центре Берлина. Его освободили после переговоров американского посольства с гитлеровским правительством, и только при одном условии: он должен пообещать, что никогда не повторит подобного нарушения. Ким понял, что, если хочет выходить в эфир с любой оккупированной Германией территории, то у него нет выбора, и неохотно согласился. Он расписался правой рукой, сложив пальцы левой в кукиш.

Гестаповец проводил Кима до самолета, увозившего того в Париж, и предупредил его в последний раз:

– Осторожнее, герр Хендрикс. Вы ведете себя вызывающе.

Отношение Си-Би-Эс к этому случаю было двойственным: с одной стороны, ей требовались хорошие репортажи о ходе войны, а Ким делал именно такие; с другой стороны, она не хотела ссориться с немцами, чья помощь требовалась ей для вещания на коротких волнах на всю Европу. И все-таки компания не могла допустить потери репортера с такими способностями, какими обладал Ким. Его ежевечерние передачи приобрели известность – они стали символом мрака приближающейся войны. Во всей Америке миллионы радиослушателей ждали знаменательных слов: «Последние события». Дальше шло название местности или, если это запрещала цензура, туманная фраза: «Кое-где в Европе». Чтение Кима было запоминающимся. После «Последних событий» следовала длинная драматическая пауза. «Где-то в Европе» произносилось с грустным значением. Официально Си-Би-Эс приказала Киму немедленно прекратить провокационные выступления. А на самом деле начальство поздравило его: «Ты сделал то, что хотел бы сделать каждый из нас».

– Рождество в этом году немного запоздало! – воскликнул Ким. Полы его плаща развевались на ветру. В руке он держал бутылку вина, подарок от антифашиста. К удивлению Кима, немец сунул ему бутылку в руки в Берлине, когда он днем возвращался домой. Ким приехал в Париж почти на неделю позже благодаря «гостеприимности» гестапо. Было двадцать шестое декабря.

– О Господи! Я боялась, что мы никогда уже не увидимся, – воскликнула Николь.

– Я же говорил тебе, что беспокойство – дурная привычка, – сказал Ким, обнимая ее. – Каждый раз, когда я возвращаюсь, я вижу тебя в слезах. Что с твоим обещанием?

– Но ты должен был приехать несколько дней назад! В Си-Би-Эс никто мне ничего не сказал. Я с ума сошла от страха. Что случилось?

– Строго секретно! – ответил Ким и подмигнул. – Но тебе могу сказать. Адольф – забыл фамилию – захотел копию «Время шампанского» с автографом, и мне пришлось задержаться в Берлине, ждать, пока фюрер оторвется на несколько минут от перекраивания Европы и примет меня.

– Ким, ты невозможный человек!

– Может быть, – он пожал плечами. – А теперь давай праздновать Рождество. Не собираюсь пропускать его из-за такого печального факта, как мировая война!

Нагрузившись едой от Лозетты, шампанским из погребов «Рица», бутылкой из Берлина, они отправились в дом Ролана Ксавье, расположенный на северо-западной окраине Парижа, прошли по снегу под огромными соснами, разожгли в камине ароматные кедровые поленья, с удовольствием съели гуся, которого Николь выменяла за три флакончика «Николь», посмеялись над оставшимися пока в моде поздравительными открытками и приветствиями от английских друзей, заканчивающимися пожеланиями счастья. Затем последовала любовь в мягкой постели. Наконец Ким и Николь заговорили о будущем.

– Прежде всего, нужно определить наши отношения, – сказал он. – Это всегда было нашей большой ошибкой. Ты всегда была – с того момента, когда я впервые увидел тебя, – самым важным человеком в моей жизни, но я забывал об этом. Я занимался другими вещами, и другие люди заслоняли тебя. Я ставил на первое место работу… себя… и был не прав. Теперь я научен, Николь. Теперь я узнал, что для меня важно. И важна для меня только ты. Я не всегда помнил об этом. Вот моя огромная ошибка.

– И моя, – произнесла Николь, думая о коллекциях, которые она ценила больше, чем Кима, думая о временах, когда она ставила собственную кухарку, горничную и, вероятно, даже почтальона впереди человека, которого любила. – Должно быть, я сошла с ума, но теперь я тоже кое-чему научилась. Одиночество и злые слезы преподали мне хороший урок. Они были жестокими учителями. Теперь я стану другой.

– Нет, это я стану другим, – настаивал Ким.

– Нет, дорогой, – сказала она. – Мы станем другими. После Нового года Ким уезжал на линию Мажино.

Как всегда перед отъездом, Николь напомнила ему о его обещании.

– Будь осторожен, – предупредила она. – Пожалуйста. Береги себя.

– А ты, – сказал Ким, – перестань волноваться и привыкни к факту, что я буду подолгу отсутствовать.

Он прижал Николь к себе, поцеловал, затем отодвинул ее на длину вытянутой руки и заглянул ей в глаза.

– Насчет твоего обещания… Ты будешь хорошей девочкой и перестанешь волноваться?

– Обещаю, – ответила она, улыбнувшись, и он опять уехал.

4

В начале сорокового года война из угрозы превратилась в реальность. Люди начали поговаривать об отъезде из Парижа, об оккупации. Николь оставалась в городе по двум причинам: во-первых, по просьбе французского правительства, считавшего ее присутствие положительным фактором для поддержки спокойной моральной обстановки среди населения; во-вторых, из-за Кима, использовавшего Париж как свой штаб. Дела, как замечала она, шли хорошо. Война, казалось, способствовала ее успеху. По просьбам клиентов «Дом Редон» возродил модели, которые Николь разработала во время прошлой войны, и «пижамы» вошли в моду во второй раз. Но «Дом Редон» работал с новыми, неопытными сотрудниками. Все мастера ушли работать на военные фабрики. В своих накрахмаленных белоснежных халатах, с накрашенными лаком ногтями, они больше не шили и не метали, а наматывали проволоку на катушки для авиационных и морских радиопередатчиков. Люди уже не шутили по поводу войны, а говорили о ней вполне серьезно. Она была неминуемой, грозила ворваться в Париж в любой день, в любой час, в любую минуту.