Ева Модиньяни - Миланская роза

— Они не в счет, — заявил Риккардо и притянул ее к себе.

Она ласково, но твердо воспротивилась.

— Нет, я дорожу моей личной жизнью. И терпеть не могу зевак, даже тех, кто глазеет по долгу службы.

— А знаешь, тут еще появились любители поглазеть, причем в интересах третьих лиц.

— Не может быть! — возмутилась Глория. — Ты, конечно, пошутил…

Она и думать не могла, что за ними кто-то подглядывает.

— Ничего страшного, — попытался успокоить ее Риккардо. — Как говорят политики, ситуация под контролем.

— Скажи мне правду! — потребовала встревоженная Глория.

— Вчера сюда пробрался фотограф.

— Это когда мы слышали шум там, в саду?

Риккардо утвердительно кивнул.

— Мои парни остановили его. Он как раз пытался поймать нас в объектив. Но ребята убедили репортера отдать им пленки.

Одну из лошадей перепугала стая чаек, неожиданно поднявшаяся в воздух. Конь подошел поближе к воде.

— На кого работал этот фотограф? — спросила Глория.

— На Консалво.

— Что было на пленке?

— Мой вертолет. Потом мы оба в сосновой роще. Наши поцелуи. Твои слезы.

Глория почувствовала себя обнаженной в окружении гнусных типов, роющихся в самом сокровенном.

— Думаешь, он хочет нас шантажировать? — спросил он.

— Нет, наверное, просто хочет получить доказательства, убедиться, что мы любим друг друга, — помрачнев, ответила Глория.

— Он всегда это знал. Ты никогда не скрывала своих чувств. А доказательств до недавнего времени не существовало, — сказал Риккардо.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю.

Теперь Риккардо винил себя за собственные сомнения и заблуждения, за то, что они с Глорией оказались сегодня в сложной ситуации.

— Нам не надо скрываться, — решительно произнес он. — Это единственное разумное решение, да и мы сами того хотим. Пусть лучше правду узнают от нас, а не от любопытных, подглядывающих в замочную скважину.

Слова Риккардо верно отражали ситуацию, но в них звучала какая-то щемящая нота. Глория почувствовала, что очарование этих дней рассеивается.

— Как же нам образумить Консалво? — спросила Глория.

У Риккардо глаза светились от счастья, и, как человек счастливый, он готов был простить любого. Тем более что в поведении Консалво была доля и его собственной вины. Сначала он навязал ему женщину, а потом отобрал ее. Он дал Консалво должность в семейной корпорации, а затем выставил его за дверь. Он использовал князя Брандолини по своему усмотрению, но теперь не решался трогать Консалво.

— Я попробую как-нибудь его урезонить, — пообещал Риккардо.

Глория не стала возражать, но не разделяла оптимизма Риккардо: безумие не признает резонов, сумасшествие несоединимо с логикой, как вода и масло.

— Как ты решишь, так и будет, — сказала она.

На горизонте показался парусник. Послеполуденное солнце нагревало песок, на котором они лежали, и ветер ласкал им волосы.

— Он действительно бывает невменяем, — осторожно заметил Риккардо, намекая на Консалво. — Подумай только, он мне наплел, будто бы Рауль в Лос-Анджелесе попал в тюрьму за наркотики. И якобы ты взялась вытащить его из этой неприятности…

Улыбка осветила лицо Глории.

— Консалво сказал тебе правду, — призналась она.

Риккардо сел на песке и вопросительно взглянул на Глорию.

— Что ты имеешь в виду?

— У Рауля действительно были неприятности, и я ему помогла. Но его вины тут нет никакой…

И Глория, ничего не скрывая, рассказала Риккардо всю историю.

— Можешь не волноваться. Все получилось очень удачно. Помогло вмешательство одного важного прелата, а он в прекрасных отношениях с моим братом Итало.

Риккардо вскочил, сердито засунул руки в карманы, вперил взгляд в горизонт и вдруг обрушился на Глорию с упреками:

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Умиротворенное выражение на его лице сменилось гневом. Он побледнел. Теперь он вовсе не был настроен прощать.

— Тебе покажется странным, но я рассчитывала хоть на крошечку признательности, — повысив голос, произнесла Глория.

— Ты вмешиваешься в дела моего сына и даже не думаешь поставить в известность меня, — разбушевался Риккардо. — Поставила на ноги весь Ватикан, а я об этом ничего не знаю. Выволокла на всеобщее обозрение наши семейные проблемы, а я об этом ничего не знаю! И ты еще рассчитываешь на мою благодарность!

По волнам промчалась моторная лодка, оставляя пенистый белый след. Глория с сожалением вспомнила о том влюбленном мужчине, что обнимал ее несколько часов назад. Напрасно старалась она увидеть в искаженных чертах Риккардо прежнюю нежность. Она потеряла его в тот самый час, когда думала, что обрела любимого навсегда.

— По-моему, ты слишком торопишься с выводами, — сказала Глория.

Она еще пыталась склеить то, что он так неосторожно разбил.

— В нашей семье существуют определенные правила, — наставительным тоном произнес Риккардо. — А ты их не соблюдаешь.

Теперь они стояли друг против друга, как противники.

— Великий Риккардо Летициа высказался! — издевательски изрекла Глория. — Просвещенный монарх превратился в диктатора, каким был всегда. Железная рука, и даже без бархатной перчатки.

Риккардо настаивал:

— Когда речь идет о благополучии семьи, только одно лицо может принимать решения — я!

— Но какая разница? — недоумевала Глория, все еще надеясь, что Риккардо ее поймет. — Все получилось наилучшим образом.

— А это не имеет значения, — заявил Риккардо.

Прекрасное лицо Глории вспыхнуло гневом.

— Не имеет значения? — выкрикнула она. — Да я же вытащила из тюрьмы твоего сына!

— Согласен, ты действовала умело. Особенно ловко ты заняла мое место.

Обвиняя ее, Риккардо наконец-то раскрыл истинную причину своего гнева.

— Вот теперь я слышу слова хозяина, — заметила Глория и прикусила губу, чтобы не расплакаться.

Риккардо понял, что вышел за рамки дозволенного, и изменил тон:

— Ты признала свою ошибку — мне этого достаточно.

Но Глория не сдавалась.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты для меня единственный мужчина на земле. Но льстить тебе я не буду. Я такой же член семьи, как и ты. Если кто-то обращается ко мне за помощью и я в состоянии ему помочь, не понимаю, почему я должна сначала спрашивать разрешения у тебя. Ты мне дорог, Риккардо Летициа, но не строй из себя Господа Бога. Я — твоя женщина, но рабыней твоей не стану никогда.

Ее глаза сверкнули неукротимой гордостью. Глория резко повернулась и пошла к лошадям. Поставив ногу в стремя, она легко взлетела в седло.