Одри Дивон - По ту сторону лета

— Скоро должна вернуться моя дочь, — сообщила я ему.

— Она привыкла, что у вас ночуют мужики?

— Разумеется, нет!

Я от души рассмеялась. Вот, значит, за кого он меня принял — за одну из тех дамочек, что покупают себе общество молодых мужчин. Решил, что я тертый калач, а моя показная робость — не более чем трюк, необходимый, чтобы не спугнуть добычу У-тю-тю, иди сюда, мой сладенький… Наверное, следовало с самого начала рассказать ему о себе всю правду. Я ведь не собиралась его пугать, вовсе нет. Напротив, мне хотелось, чтобы он узнал меня такой, какая я есть. Но излагать свое резюме — непростая задача, особенно для того, кто не привык распространяться о себе. Я даже пожалела, что у меня нет под руками краткой автобиографии, не то дала бы ему почитать. Мне нужны были ясные и точные слова, чтобы он понял, с кем имеет дело, но они никак не находились.

Тогда я придумала кое-что другое. Усадила его в гостиной, подтащила к открытому шкафу стремянку и достала с верхней полки картонную коробку с сотней старых фотографий.

За всю свою жизнь я сумела заполнить всего один фотоальбом. Это занятие всегда нагоняло на меня такую скуку, что я предпочитала просто складывать снимки — без всякой системы — в большие обувные коробки. Сосуществование бок о бок всех этих разрозненных эпизодов казалось мне более романтичным. Так было гораздо симпатичней, нежели располагать их в хронологическом порядке, невольно вымарывая из памяти самые занятные моменты, потому что, когда они наступают, никто не держит в руках фотоаппарат, чтобы их обессмертить. Я порылась в груде снимков и нашла свою детскую фотографию. Черно-белую, естественно. Когда я ее вынимала, меня охватило ощущение, что я представляю собой иллюстрацию к книжке по истории.

— Это я в год. Я родилась в Булонь-Бийянкуре. Вот в этой буржуазной квартире я выросла и до двадцати одного года жила с родителями. Они оставались вместе до самой смерти, что меня всегда удивляло, потому что мать не меньше трех раз в неделю объявляла, что бросает отца. Она считала, что он ее недостоин. Мечтала стать очень богатой. А была просто богатой, и это ее безумно злило. Еще она мечтала прославиться. Но никаких талантов у нее не обнаружилось, кроме одного — постоянно быть в центре внимания.

— Уже неплохо.

— Ну да, она вполне могла бы быть счастливой.

Но ей всегда всего было мало. Отсюда — вечное недовольство. Отсюда же — ненависть к отцу, аптекарю и хорошему человеку. У них был единственный ребенок, и, мне сдается, она и его-то не слишком хотела. Родила в основном ради отца. Я слышала один раз, как она говорила, что лучше бы завела собаку.

Я поискала фотографию родителей. Мне хотелось, чтобы он увидел мою мать — Елену Великую — и убедился, какой она была красавицей. Надменной красавицей, обожавшей огромные шляпы, служившие идеальным выражением ее чудовищного самомнения. На той карточке, что я выудила, она была снята лет двадцать назад, а то и больше. На заднем плане сидел отец за фортепиано. Даже тщась понравиться матери, он не мог преодолеть робости и играл, только если она ему велела. Обычно она делала это, когда у нас собирались гости, словно говорила всем и каждому: «Вот видите, я не зря полюбила этого человека, он — артист». Именно музыкальные таланты отца помешали матери окончательно и бесповоротно бросить его. Против вальсов Штрауса она оказалась бессильна. Особенно на нее действовало сочинение «На прекрасном голубом Дунае», производившее эффект мощного транквилизатора. На фотографии мать сидит рядом с ним на скамеечке; ей примерно столько же лет, сколько мне сейчас, так что человек посторонний может принять ее за мою сестру или дальнюю родственницу. В пальцах у нее зажат мундштук — по ее мнению, курить с мундштуком шикарно, — и она улыбается в объектив: ни за что на свете она не допустила бы, чтобы ее облик был запечатлен для вечности в невыгодном ракурсе. Безукоризненная красота. Интересно, она красивее меня? Прекрати задавать себе вопросы, неутешительные ответы на которые тебе известны. Елена Великая и из могилы продолжает загораживать тебя своей тенью. У тебя до сих пор звучит в ушах ее смех. И ее излюбленная фраза, которой она потчевала всех своих гостей: «А это крошка Эжени, мой кукушонок. Трудно поверить, что она моя дочь, не правда ли?» Я быстро положила фотографию обратно и постаралась найти что-нибудь менее враждебное. Вот снимок с одного дня рождения — Жорж собирается задуть пять свечек. Разумеется, в тот день ему исполнялось не пять, а пятьдесят лет. Я допустила промашку, купив торт, посыпанный порошком какао, и в результате спустя несколько секунд — по фотографии догадаться об этом, конечно, было невозможно, — сам Жорж, стол вокруг него и сидящая рядом его сестра оказались припорошены мелкой коричневой пылью. Арно взял карточку у меня из рук.

— Кто это? Ваш первый муж?

— У меня был всего один муж.

Он удивился.

— А что с ним стало?

— Живет здесь неподалеку с другой женщиной.

— Это он от вас ушел?

— Да.

— И вы хотите ему отомстить?

— Нет, не думаю.

Он старательно шевелил извилинами, пытаясь докопаться до истинной причины своего присутствия в моем доме. Снова посмотрел на фотографию. Арно и Жорж в упор глядели друг на друга, оба в равной степени пораженные происходящим. В конце концов, что тут творится? Ни тот ни другой не имели на этот счет никакой стройной теории. Правила в этой игре устанавливали не они. Впервые в жизни музыку заказывала я.

Еще одна фотография — мой дядя Арнольд с Эрминой на коленях. Мой дядя — это было нечто. Почти двухметрового роста, с черной гривой волос и пышными усами, он ни зимой ни летом не снимал солнечных очков, ходил в расстегнутой чуть ли не до пупа рубашке и сыпал прибаутками, которые, наверное, помнил последним во Франции. Сама невинность, он обожал разговоры о сексе и во время семейных застолий без конца намекал на разгульную жизнь, которую вел исключительно в воображении. Дядя был не просто женатым человеком — он был верным мужем. Вот такая странность… Взрослые неохотно оставляли детей с ним наедине. Действительно, он запросто мог спросить у моей десятилетней дочери — причем без всякой задней мысли, — есть ли у нее дружок и дошло ли у них дело до чего-нибудь серьезного. Ему все это казалось абсолютно естественным.

— Это кто-то из ваших родственников?

— Да. Это мой дядя Арнольд.

— Надо же. Ни за что не скажешь. Он не похож на остальных. Смотрится белой вороной.

— А в твоей семье мужчины на что похожи? — в свою очередь поинтересовалась я.