Барбара Хоуэлл - Простая формальность

День за днем Синтия убеждала себя, что жизнь — это бремя обязанностей, это чувство ответственности. Что посеешь, то и пожнешь. Значит, надо еще больше мужества, еще больше самоограничения. Штопать свитера девочкам. Самой натирать линолеум. Зажигать в гостиной одну лампу, а не две. Не менять старый черный телефон на модный белый.

Синтия научилась стойкости. И, как многие стоики, стала замкнутой. В последние годы они с Джоном почти не разговаривали. Постепенно недовольство самим собой он перенес на нее; как ей объяснили врачи-наркологи и социальные работники, к которым она обращалась за помощью, это называется «процесс отождествления».

Проснувшись как-то ночью, она увидела, что он стоит над ней и смотрит остекленевшим, безумным взглядом. На лице у него плясали темные уродливые тени.

— Ты мне противна! — заявил он ликующим, дрожащим от радости голосом человека, сделавшего потрясающее рткрытие. Синтия подняла руку, чтобы его оттолкнуть. Он отшатнулся, выключил свет и, спотыкаясь, ушел. Утром она обнаружила его внизу, в подвале; он спал сидя, прислонившись к высокому детскому стулу, и Синтия почувствовала настоящий ужас при мысли, что он, вероятно, пытался на него взобраться.

Это был предел падения. Синтия могла только повторять себе, как заклинание: никто не заставлял тебя за него выходить. Теперь ты мать его детей. Терпи и утешайся тем, что ты живешь в самой богатой, самой свободной стране в мире. Ничего не поделаешь.

Каждый вечер они, сидя рядом, смотрели телевизор — и каждый при этом дорого бы дал, чтобы оказаться в другом месте, подальше отсюда. Джон сидел развалившись, свесив с подлокотников длинные вялые руки, стараясь сдержать отрыжку от пива (при ней он ничего крепкого не пил). На носках у него какой-то пух, щеки подернуты красноватой сеткой лопнувших сосудиков. Синтия, в шлепанцах располневшая, листает журналы с моделями одежды, вспоминает себя прежнюю и свою прежнюю фигуру — и тут же торопится забыть. Ее мозг все время напряжен и чем-то стянут, как волосы, которые она уже много лет зачесывает назад и стягивает в пучок тугой резинкой.

В субботу они куда-нибудь шли, чаще всего в кино, а потом заходили выпить пива, но ненадолго, потому что надо было успеть отпустить очередную няньку, которая сидела с петьми. Сколько их перебывало в доме — этих самоуверенных молодых девиц с неизменными сумочками через плечо! Из года в год Синтия, прощаясь, провожав каждую завистливым взглядом — и мечтала поменяться с ней местами. Оставить ее тут, а самой уйти.

Так она и жила бы до скончания века — стиснув зубы и машинально толкая вперед воз своих повседневных обязанностей, как катят тяжелую тележку в супермаркете, если бы не получила наследство от тетки и не смогла купить собственный дом, если бы не начались волнения, не взбунтовались негры, если бы женщины не последовали их примеру и не стали выходить на демонстрации, писать книги и заражать воздух — до самого Велфорда — своим гневом и неоспоримой логикой. И если бы Синтия в один прекрасный день не стряхнула с себя оцепенение и не поняла бы наконец: нет у нее на совести таких грехов, нет таких непоправимых ошибок, в наказание за которые она должна гробить свою жизнь, продолжая терпеть рядом с собой такое ничтожество, как Джон Роджак.

Существует ведь где-то красота, сказала она самой себе однажды вечером, глядя из окна своей гостиной на желто-розовое закатное небо, и поняла вдруг, что небо в Велфорде — огромное, близкое, беспрестанно меняющееся — гораздо важнее, чем плоская песчаная суша под ним. Под таким небом невозможно жить без надежды.

И она ушла от мужчины, который плакал пьяными слезами, обняв холодильник, и напоминал ей, как они были счастливы в Бостоне в первое время их совместной жизни. А потом звонил ей ночью из автомата, осыпал непристойными оскорблениями и при этом орал на весь Велфорд. Он ходил жаловаться попеременно ее матери и собственным дочерям, говорил им, что Синтия тиранша, потаскушка, — все это было непросто и тянулось безумно долго. Но она все вытерпела. Она возбудила бракоразводный процесс и выиграла его, получив на содержание детей алименты — триста долларов в месяц; тогда эта сумма казалась целым состоянием. Джон выполнял свои денежные обязательства аккуратно — то ли из старомодного чувства фамильной чести, то ли из страха перед судебным преследованием, то ли из гордости.

Поскольку за жилье теперь платить было не надо, Синтия кое-как сводила концы с концами. Одно время она вела занятия по искусству в городской средней школе, а летом подрабатывала в лавочках для туристов. Мать Синтии подала ей идею завести собственный магазин; на деньги матери и ссуду из банка Синтия открыла свой «Приют гурмана».

Дело пошло. Синтии нравилось закупать товар, украшать витрину, внимательно и вежливо обслуживать покупателей. Хорошо, конечно, быть талантливым, известным художником, но она понимала, что у нее талант скорее по части коммерции. И еще у нее была жизнестойкость.

Синтия любила свой дом на одной из самых старых улиц Велфорда и не уставала украшать его изящными вещами: расписными тканями, пышными подушечками и дорожками, добротной старой мебелью.

Ее развлечения сводились к общению с матерью и дочерьми, с Дорис Румбах (Дорис дружила с Синтией еще в школе и сейчас, хотя была замужем, все еще решалась проникать в чисто женское гетто — прибежище велфорд-ских вдов, разведенных и просто одиноких женщин); и, конечно, она встречалась с Элом Джадсоном.

Рано или поздно они должны были найти друг друга. Она: в прошлом девушка из приличной семьи, которая вышла замуж за алкоголика, родила двоих детей и испортила себе жизнь. Он: единственный приличный холостой мужчина в Велфорде, который несколько лет проучился в Йейле, получил профессию биржевого маклера, но не удосужился ни разбогатеть, ни уехать из Велфорда.

Бедняга Эл! Он все время надеялся найти себе жену получше Синтии — и прямо ей об этом говорил, — но в постели он был великолепен. Она тоже знала в этом деле толк. За все четыре года, пока они встречались, речи о женитьбе никто из них не заводил. Ночи с ним были хороши, иногда даже прекрасны, однако они лишь вносили приятное разнообразие в монотонную повседневность велфордской жизни. В тот вечер, когда Синтия спустила Эла с лестницы (а это случилось как раз накануне ее встречи с Клэем), она поступила так же естественно, как и тогда, когда начала с ним встречаться.

И понятно, что, готовясь к ужину с Клэем в тот июньский вечер, Синтия мысленно взвешивала возможности, которые открывало новое знакомство. Ее мозг усиленно работал, подсказывая, о чем она должна просить судьбу.