Мой новый босс (СИ) - Белова Юля

— Да здесь я, здесь. Думаю, что с вами делать.

— Да я на минуточку только.

Все так говорят. На минуточку.

— Ну ладно, на минуточку, так на минуточку. Поднимайтесь. Четвёртый этаж…

— Да знаю я, знаю. У меня же целое досье на тебя есть…

Ну да, как же не быть…

— Даш, кто это? — пожирает меня взглядом Наташка.

— Лозман твой любимый.

— Да-а? Он придёт что ли? Прямо сейчас?

— Ага. Говорит на минуточку. Блин… Хорошо хоть уборку успела сделать.

Я рассеянно оглядываю свои хрущёвские «хоромы».

— Вот прямо сейчас-сейчас?

Раздаётся звонок в дверь. Быстрый какой. Я открываю и сразу отступаю назад. На меня движется новый букет роз, теперь уже белый, но такой же большой.

— Война белой и алой розы, Борис Маркович?

— Тяжёлый зараза… Куда поставить?

— Ну проносите вот сюда, в комнату. Это же каждый день теперь будет происходить, я правильно поняла?

Лозман проходит следом за мной и ставит букет на журнальный столик.

— Ух! Каждый день, наверное, не осилю. Это взамен вчерашнего, жестоко разрушенного вероломным шефом.

— А жестоко разрушенную карьеру чем заменим?

— Твою или мою?

— Мою, разумеется.

— Карьеру можно много чем заменить, например, счастливой семейной жизнью или другой карьерой, или просто деньгами.

— Фантазия у вас замечательная.

— Держи, вот я тебе ещё подарки принёс.

— Вы как Дедушка Мороз прямо. Спасибо, конечно, но я не заслужила. И не заслужу, кстати. Сразу предупреждаю.

— Не зарекайся, — криво усмехается он. — Вот держи, «Вдова Клико» и конфеты, «Красный Октябрь», мои любимые.

— Здравствуйте, — раздаётся за моей спиной.

Это Наташа.

— Это Наташа, моя подруга. А это и. о. моего босса, Борис Маркович.

— Просто Борис, — отвечает Лозман, внимательно разглядывая Наташку.

— Выпьете с нами чаю, Борис? — спрашивает она и застенчиво улыбается. Артистка.

— Я бы с удовольствием, да хозяйке обещал, что лишь на минутку зайду.

— Да ладно, — машу я рукой. — Чего уж там. Пойдёмте на кухню. Вот и конфеты ваши пригодятся.

— Что же, если настаиваете, останусь. Это же чудесно побыть с двумя такими прекрасными девушками.

С двумя? А ты озорной, товарищ Лозман.

— А вот скажите, Борис Макарович… — начинает Наташка.

— Маркович. Но лучше всё-таки без отчества, а то я себя стариком чувствую в вашей компании. И я совсем не против быть на «ты».

— Ой, прошу прощения. А вот скажи, Борис, почему Даша работает больше восьми часов, а сверхурочных не получает? Ты как её и. о. можешь положить этому конец?

— Жаловалась на шефа, да? Я ему передам.

Я пинаю Наташку под столом.

— Да чего я сказала-то? Чего ты пинаешься?

Она не идиотка, просто дурачится, будто школьница или гимназистка из романа. Лозману это нравится, судя по всему. Любит ролевые игры, наверное…

Мы пьём чай с конфетами и болтаем о всякой ерунде.

— Ну что же, — говорю я примерно через полчаса, — спасибо, что зашли, но мне пора бабушку кормить.

— Да-да, — мигом отзывается Борис, — мне уже тоже пора. Ну что насчёт завтра? Пообедаем?

— Я поговорю с сиделкой.

— Хорошо. Тогда я позвоню часика через два, ладно?

Вот же какой. Никак не отделаешься от него.

— Ну ты чего, Дашка? — набрасывается на меня Наташка, когда Лозман, наконец, уходит. — Иди давай, обедай с ним. Клёвый дядечка, фактурный такой, породистый, интеллигентный. Видно, что прям нравишься ему.

— Ты тоже ему нравишься. И тоже фактурная и интеллигентная. Вы просто идеальная пара.

— Но я замужем. Хоть мой Олеженька в подмётки ему не годится, а всё ж свой, отец моих детей. Будущих. А тебе и карты в руки. Ну а что? Потусуешься с ним, приглядишься, а потом уже и решишь, что делать.

— Ладно, я подумаю.

— Да когда думать-то? У тебя всего два часа времени осталось.

.

В воскресенье Лозман приезжает за мной около часа. Я всё-таки дала согласие на обед, хотя совсем не уверена, что стоило это делать. Но он впился в меня, как пиявка и я поняла, что легче согласиться и сходить, чем постоянно увиливать.

— Что ты любишь? — спросил он вчера.

— Однозначно высокую кухню, предпочтительно французскую, хотя сгодится и итальянская, но тогда обязательно должны быть свежие сырые лангустины и паста с каракатицей.

— Да, извини, я понял, что глупость спросил.

И вот мы сидим в лучшем, вернее самом дорогом ресторане города и заказываем окрошку, люля и аджапсандал.

— Ты уж прости, с лангустинами не вышло, — с улыбкой говорит Борис.

— Не беда, я всё равно их ни разу не пробовала, так что не уверена, что мне бы понравилось.

— Значит ещё обязательно попробуешь, какие твои годы. Хочешь, можем на выходные полететь в Италию?

— Стоп-стоп, Борис Маркович, лучше притормозите. Я ваша подчинённая, так что здесь домогательством попахивает.

— Да ладно, тебе, подчинённая. Ты Рыкову подчинённая, а мне коллега.

— Коллега, это когда на одном уровне, но вы, начальник, а в данный момент и вовсе непосредственный.

— Ну хорошо. Расскажи о себе. Что ты любишь? Почему не замужем ещё?

— А вы не слишком деликатный. Я много чего люблю, так и не скажешь. Окрошку вот, например. А вы?

— Окрошку? Ну да, можно и окрошку.

— Скажите, почему это вдруг такой завидный жених залип на секретаршу? Вы со стыда не сгорите, если нас кто-нибудь из вашего круга увидит?

— Какого круга? Шутишь что ли?

У меня звонит телефон. Номер незнакомый, поэтому я не отвечаю, убирая звук.

— Так почему? Думаю, прекрасные нимфы охотятся на вас целыми стаями. Красавицы, супермодели и просто умницы. Ведь так? Я ведь совсем не такая. В чём подвох?

Он долго молчит, разглядывая моё лицо.

— Ты особенная, — наконец отвечает он.

— Да ну! Вот это откровение.

— Правда. В тебе всё особенное — твой ум, дерзость, независимость. Это совершенно уникальные качества.

— Да бросьте вы. Думаете, куплюсь на эту чепуху?

— Это не чепуха. И потом ты очень красивая.

Тут уж я начинаю просто смеяться, но Лозман этого будто не замечает.

— Твоя красота тоже особенная, не броская, не вульгарная, а… не знаю как сказать… настоящая, что ли…

— Понятно, — говорю я с улыбкой.

Снова раздаётся телефонный звонок. Опять тот же номер, и опять я не отвечаю.

— Знаешь, — продолжает Лозман, — мы всю страну вдоль и поперёк изъездили. Месяц здесь, месяц там. Купили, разделили, лишних людей уволили, продали и поехали дальше. Это круговорот. Жить в нём нелегко, но привыкнуть можно, тем более, что деньги, которые мы зарабатываем, перекрывают все неудобства.

Он делает знак официанту, чтобы тот принёс ещё вина.

— Только в этой гонке теряется что-то человеческое и все люди для нас превращаются в учётные записи, статьи расхода. Все они, всего лишь, издержки, которые нужно минимизировать. При такой жизни очень скоро становишься холодным циником. Всё время в разъездах, всё время в гостиницах, всё время среди чужаков, среди женщин, для которых сам ты тоже лишь запись с той лишь разницей, что являешься статьёй дохода. То есть с тебя можно что-то поиметь. Вот и привыкаешь всех иметь в ответ. Я ведь дважды был женат, и обе мои жены были такими же, как и я, жаждали иметь. Всё и всех, больше и больше. А ты не такая.

Я с удивлением замечаю, насколько он серьёзен. Обычно ироничные и насмешливые глаза кажутся сейчас беззащитными. Лицо его, не выглядит насмешливым, напротив, оно сосредоточено и даже чуточку трагично. И эта затаённая трагедия, выглянувшая из-под обычной маски, кажется настоящей и достойной сочувствия. Настолько, что мне делается некомфортно и немного совестно, будто я увидела что-то очень интимное и личное, непредназначенное постороннему.

— Вы меня не знаете, я ещё хуже, — пытаюсь я снова перейти к более непринуждённому и немного саркастичному стилю беседы, не требующему такого доверительного контакта. — И вообще, что за меланхолия? Это неправильно.