Дж. Редмирски - По дороге к любви

Ознакомительный фрагмент

— Не забудь про субботу, — напоминает она, загружая посудомоечную машину, что уже само по себе удивительно.

— Да, мама, я помню, — вздыхаю я. — Хотя на этот раз мне можно было бы и пропустить.

Она разгибает спину и смотрит мне в глаза:

— Деточка, ты же обещала пойти. — В голосе почти отчаяние, ноготки нервно барабанят по крышке стола. — Ты же знаешь, я боюсь одна ходить в эту кутузку.

— Это не кутузка, а тюрьма, мамочка. — Рассеянно отламываю несколько кусочков от хлебной корочки, кладу их на тарелку. — И заключенные ничего тебе не сделают, они все под замком, как и наш Коул. И за дело, черт бы их всех побрал! — Мама опускает глаза, и мне становится мучительно стыдно. — Прости, пожалуйста. Я не хотела.

Ну уж нет, именно это я и хотела сказать, но не вслух и не ей, потому что ей всегда больно, когда я заговариваю о своем старшем брате Коуле, которому дали пять лет за то, что он сбил человека насмерть, когда пьяный в стельку сел за руль.

Мне кажется, я одного за другим теряю близких людей, и это ужасно…

Встаю из-за стола, подхожу к кухонной стойке, а мама снова принимается загружать посудомоечную машину.

— Ладно, так уж и быть, пойду.

Мама улыбается, лицо ее словно озаряется светом, выражение боли сменяется радостью; она благодарно кивает:

— Спасибо тебе, родная.

Как мне ее жалко, просто сердце разрывается. Двадцать два года они с отцом прожили вместе, а потом он взял и изменил ей. Но ведь мы все видели, что рано или поздно это случится. И подумать только, когда мне было шестнадцать и я призналась маме, что влюблена, родители старались сделать все, чтобы мы с Иэном не встречались.

У всех родителей извращенное представление, будто до двадцати лет человек не может понять, что такое любовь, словно возраст, в котором он способен влюбиться по-настоящему, определяется так же, как возраст, когда по закону разрешается употреблять спиртные напитки. Они считают, что «эмоциональная сфера» подростка не вполне развита, чтобы понять, «настоящая» у него любовь или нет.

Полный идиотизм.

А правда в том, что все взрослые говорят о каких-то разных видах любви. Но ведь любовь только одна. Единственная. Я любила Иэна каждую секунду своей жизни, любила, когда он смотрел на меня, и от одного его взгляда у меня сжималось сердце, когда он придерживал мои волосы, а меня в это время тошнило после съеденной энчилады.

Вот что такое любовь.

Я очень люблю свих родителей, но никак не могу забыть один день, когда, еще задолго до их развода, мама сильно болела и лежала в постели, а отец лишь занес ей в комнату лекарство и тут же вышел, спросив, где пульт от телевизора.

Да ну их…

Думаю, родители все-таки что-то во мне развинтили, потому что, как бы хорошо они ко мне ни относились и как бы я ни любила их, я ужасно боюсь, что моя жизнь будет такой же. Ведь, в сущности, они не были счастливы друг с другом и лишь делали вид, что прожили эту удивительную жизнь по-настоящему, как все, с двумя детьми, собакой и белой оградой из штакетника вокруг дома. На самом деле, я это точно знаю, они спали, повернувшись спиной друг к другу. Я знаю, что мама часто думала о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы она дала тому парню из школы, в которого втайне была влюблена, еще один шанс (я читала ее дневник и все про него знаю). Я знаю, что папа только и думал о Розанне Хартман, своей студенческой подружке (и первой любви), еще до того, как стал изменять с ней маме. Эта Розанна все еще живет поблизости, в Уилтшире.

Уж если кто и заблуждается в том, что такое любовь и какова она на самом деле, так это взрослые, во всяком случае большинство из них.

В ту ночь, когда я отдала свою девственность Иэну, мы занимались не сексом, а любовью. Я никогда не верила, что смогу произнести эти слова всерьез, и всегда морщилась, когда слышали их от других. «Заниматься любовью». Мне казалось, что эти два слова совершенно не монтируются друг с другом и вообще так могут выражаться одни только старики, настолько пафосно это звучит. Когда по утрам в папиной машине тот парень на волне классического рока тянул свое «Feel Like Makin’ Love…» [2], меня аж передергивало.

Но теперь я могу так сказать, потому что именно это и случилось той ночью.

Это была волшебная, удивительная, потрясающая ночь, с которой ничто и никогда не сможет сравниться. Ничто и никогда.

В субботу я все-таки пошла с мамой в тюрьму повидать Коула. Но, как и обычно, почти с ним не разговаривала, да и Коул не особо обращал на меня внимание. И вовсе не для того, чтобы досадить мне. По-моему, он просто боится говорить со мной. Догадывается, что я злюсь на него и что мне больно сознавать, что он натворил. Это ведь не какой-нибудь несчастный случай, который можно пережить и забыть как «трагический эпизод». Когда Коулу еще не исполнилось восемнадцати, он уже был законченным алкоголиком. Он позор нашей семьи, паршивая овца в стаде. С самого детства он уже имел дело с полицией, неделями не показывался дома, и родители с ума сходили, не зная, что с ним. Один Бог ведает, чем он занимался. И всегда думал только о себе.

В понедельник я первый раз вышла на работу. Конечно, я очень радовалась, что теперь смогу зарабатывать сама, потому что не хотела жить на папины деньги, но когда явилась туда в изящном черном брючном костюме с белой, застегнутой на все пуговицы рубашке, то сразу почувствовала себя не в своей тарелке. И вовсе не из-за дурацкой одежды, просто… просто мне казалось, что все это не мое. Сама не знаю, в чем тут дело, но в тот понедельник и всю остальную неделю, когда я просыпалась, одевалась и шла в этот магазин, в голове словно звучал чей-то голос. Конечно, никаких слов я не слышала, понимала только их смысл: «Это твоя жизнь, Кэмрин Беннетт. Вот такой она и будет».

Я смотрела на проходящих мимо покупателей и видела в них только дурное: самовлюбленные, с надменно задранными носами, с кошельками, туго набитыми купюрами, которые они тратят на совершенно ненужные вещи.

Вот тогда я и поняла, что с этого момента, что бы я ни делала, жизнь моя придет к одному итогу.

Это твоя жизнь, Кэмрин Беннетт. Именно такой она и будет.

Глава 5

А вчера все вдруг переменилось. Свербеж в голове в конце концов пробудил меня от тяжелого сна. И я словно очнулась. Потом какая-то неведомая сила заставила меня влезть в кроссовки, сунуть в небольшую спортивную сумку самые необходимые вещи, прихватить сумочку с документами. Я двигалась почти автоматически, будто выполняла чьи-то приказы. Послушно и беспрекословно.

В действиях моих не было никакой логики или четко поставленной цели. Я понимала одно: я должна что-то делать, но совсем не то, чем занимаюсь сейчас, что-то другое, иначе застряну здесь навеки и никогда не вырвусь из этого порочного круга ежедневной рутины. И в точности повторю жизнь своих родителей.