Анатолий Знаменский - Красные дни. Роман-хроника в 2-х книгах. Книга первая

— Это так, — сказал Сдобпов. — Это все верно. Но ведь надо же согласовать сроки, ударить одновременно... Какой прок, если Царицын вздумает наступать на неделю, даже на три дня позже?

— Тогда отложим этот совет на завтра, подождем новых данных, — сказал Миронов. — Особо прошу проверять боевое охранение.

Решение не было принято, все устали и расходились неудовлетворенными. В столь трудном положении бригада еще не оказывалась.

Но Миронову, как многие считали, в деле атаки и прорыва отчасти просто везло. На рассвете в штаб заявился Степан Воропаев и привел двух казаков-перебежчиков из 1-го Усть-Медведицкого белого полка. Разведчики Воропаева обшаривали по темному времени место будущего прохода к Сергиевской и чуть ли не нос к носу столкнулись с ползущими через бугор станичниками.

Пока Миронов ополаскивал завядшее от бессонницы лицо, из штабной комнаты неслись веселые окрики, восклицания, смех — это Степанятов, не уходивший спать, балагурил с перебежчиками, давними знакомыми и полчанами. Пришли Осетров и Говорухин, мобилизованные в отряд Голубинцева еще на пасху. Как видно, с повинной.

— Навоевались?! — весело спрашивал Николай Степапятов, тряся за плечи рослого Осетрова, а оробевшего Говорухина толкал под локоть. — Навоевались и погоны уже поснимали? А может, вы нам тут байки забиваете, сами — лазутчики, попали не туды?

Казаки еще более оробели, но тут появился Миронов. От радости он даже поздоровался с казаками за руку.

— Это же первые ласточки, Николай Кондратьевич, неужели не понимаешь? Я-то давно ждал, что начнется паломничество землячков! Вот и они!

Сел к столу сам, велел подсаживаться им с другой стороны, на лавку.

— Так с чем хорошим прибыли? Что там у вас нового? Докладывайте, храбрые донцы-казаки, — и ударение сделал, как в песне, на непривычном для слуха месте: казаки... — Митингуют, значит, опять в полку, так, что ли?

— Так оно, видишь, Филипп Кузьмич, — сказал Осетров и в волнении передвинул на столе свою голубую фуражку с кокардой, — говорили: в три месяца разобьем красных, хлеб убирать надо. А хлеб, его убирать, оказывается, и не к чему. Немцы, понимаешь, наложили на Дон контрибуцию: сто милиёнов пудов да милион голов бычков. Одним словом за кажнюю винтовку с патронами требуют, считай, шесть пудов муки, да полбутылки масла постного, да ишо кожу телячью, а то и жеребенка... А на хрена, скажи ты, нам это спонадобилось?

В разговор вступил и Говорухин, сробевший сначала. Тоже хотел поддержать ту же мысль:

— Надысь разговорились, эта, под кустиком про эти дружественные дела с германцем, а урядник Нехаев меня хотел за шиворот: большевики, мол, тоже хлебец неплохо гребут по Расее, на личности не глядят! А приказный Тимохин аж плюнул! Дурак ты, говорит, дурак, хотя и урядник! Большевики твой хлеб забрали весной, штоб люд голодный по городам прокормить до нови, а немцам он зачем? Што они — голодные? У них спокон века копченое сало на столе. Краснов с ними связался, пущай сам и развязывается! Ну и за митинговали!

— Насчет хлеба? — поинтересовался Миронов.

— Насчет всего. Еще не хотят переходить границы донские, ну и... не пойми, Филипп Кузьмич, как-нибудь не так... Сказано, што, мол, окружили Миронова и надо брать, сходиться с Мироновым лицом к лицу. Так я говорю? — обернулся Говорухин к другу. — Так вот мало охотников, Филипп Кузьмич, посля Шашкина и Секачей итить в наступ. С Мироновым воевать лучше не надо...

— Ну герои! — стараясь подавить нехороший осадок от явной лести, покривился Миронов. — А еще никаких вестей не было?

— Есть кое-чего... — сказал Осетров. — Вчерась, с посля обеда, опять начало у нас в тылах погромыхивать...

— Со стороны Арчеды? — вдруг оживился Миронов и встал в рост, глянул на Степанятова с веселым выражением.

— Ну да, от Фроловскнх хуторов. Говорят, какой-то ихний Колпаков с конницей прорвался через Лог и вроде правит в эту сторону. А тут, изволь видеть, прямо перед фронтом — Миронов. Шутки плохие. Подумали, что самый раз подаваться к вам. Считай, Филипп Кузьмич, что из нашего полка добрая половина казаков готова к тебе переходить, да побаиваются — как ты к ним отнесешься...

— Да как отнесусь? — сказал Миронов. — Возьму к себе в полки до конца междоусобия, да на том и помиримся. Народ-то, в основном он мобилизованный, добровольческой злости в нем нету, чего ж его не взять к себе?

— Ведь по-разному говорят, товарищ Миронов. Мол, красные в плен казаков но берут.

— Брехня это, станичники! Краснов запугивает вас, а вы и верите. Что ж, у вас у самих разума нет?

Хорошая была беседа, но пришлось прервать ее. Вошел очень спешно Сдобнов, положил перед Мироновым свежий оттиск радиограммы. Пояснил:

— Рацию наладили, четыре дня не работала... Радист записал какой-то бюллетень о состоянии здоровья Ленина... Болеет, что ли, ничего не сказано. Черт возьми! Сейчас связывается с Балашовой!

Миронов читал строчки радиограммы, а Осетров протянул руку и вступил в разговор:

— Так как же, у нас ишо вчера говорили: крепко ранет вроде бы Ленин, двумя пулями. На митинге! Вчера штабные говорили и казаков собирали, что, мол, стреляются у них в Москве...

У Миронова подобралась нижняя губа, сверкнул глазами:

— Илларион, срочно — смотр частей и митинг! Смотр и митинг, и — на прорыв! Радиста надо потрясти, чтобы непременно дозвался штаба... Уточнить бы!.. Я им покажу!

Парад. Конные разъезды берегли слободу Орехово на три-четыре версты в округе. 1-й полк — Быкадорова — выстроился по главной улице, держа юго-восточную окраину под наблюдением, 2-й полк — Миронычева — южную. Стрелковые полки и батареи Голикова стояли в каре на площади. Блинов, теперь уже командующий конной двухполковой группой, промчался вдоль строя со взятой на караул шашкой, смотрел из-под летящего чуба с угрюмой злостью, глаза бешеные. Привстав в стременах, скомандовал: «Равняйсь, смирно!.. Вольно! Будет говорить комбриг товарищ Миронов!»

Комбриг сидел на рыжем, белоноздром дончаке чертом, горло перехватывала спазма глухой ярости:

— Товарищи бойцы! Красные непобедимые воины рабоче-крестьянской России! Орлы боевые!..

Конь сучил перебинтованными ногами, шашка тихонько билась ножнами о каблук и стремя, невнятно позвякивала. Тишина развернулась над головами пехоты, верховые на флангах напрягали слух...

— Предатели народа, стервятники всех мастей тучами слетаются на нашу родную землю, залитую кровью лучших ее сынов! Немецкие буржуи сидят в Ростове, угрожая Кубани и Кавказу, второго августа английские интервенты захватили древний русский город Архангельск и нефтяные бассейны на Кавказе, в Баку!.. По всей Сибири бесчинствуют белочехи и адмирал Колчак! Армия красных партизан товарищей Каширина и Блюхера пробивается с боями из тылов Колчака, крови — не счесть, не перемерить, как и у нас!.. Белый изменник казачеству, трижды предатель Краснов затеял на нашем родимом Дону братоубийственную войну, под страхом казни мобилизует темных станичников, гонит на Царицын и наш северный участок. И в этот тягчайший момент нашей истории безвестная злодейка прямо на митинге, на виду всей рабочей массы... стреляет отравленными пулями в нашего вождя и мирового пролетарьята, друга всех обездоленных — Ленина!

Строй содрогнулся и замер... Только чуть-чуть колыхнулись посверкивающие кончики штыков... Кто-то хлюпнул и заплакал. Миронов обернулся на непривычный звук — позади зажимал рот блиновский вестовой, подросток-батрачонок по прозвищу Мачеха... Ему ля не заплакать в эту минуту?

— Отравленные пули, товарищи, вынуты благополучно докторами из драгоценной груди товарища Ленина и будут вечным позором тем, кто готовил предательский удар в спину революции! Убийца схвачена, ее допрашивает сам Дзержинский! Жив Ленин, друзья мои боевые, жив — на радость всему народу и нам и на страх всей мировой св-волочи! Нет силы, которая могла бы умерить наш гнев и нашу волю к победе! Сегодня, товарищи, я получил известие от своих товарищей справа — Сиверса и Киквидзе, что их войска просятся в бой! Под Царицыном не смолкает кононада. Царицын просит нашей поддержки... Отомстим врагам за кровь нашего Ильича! Сегодня я поведу вас в бой, в тяжелый и кровавый подвиг, и враги увидят то, чего они еще никогда не видали от вас, разгневанных бойцов бригады Миронова! Раз и навсегда перерубим хребет Фицхелаурова, а за ним его покровителя, всевеликого разбойника и немецкого прихвостня генерала Краснова! Вперед, красные соколы родного Дона! На штыках и шашках зацветет алым цветом заря нашей победы! Смерть врагам трудового народа! Ура!

Длинно, грозно, раскатываясь на фланги, пошло над слободой Ореховой боевое «ура», и на сотнях лиц замерло отрешенное, клятвенное чувство готовности к бою, к победе и смерти.

— Ур-р-ра-а-а!.. — летело no-над строем, из конца в конец, от середины к флангам, напрягая глотки, груди и плечи, сжимая сердца тепловатой ладонью восторга и тайного предчувствия. — У-а-а-а!..