Анатолий Знаменский - Красные дни. Роман-хроника в 2-х книгах. Книга первая

— Плохо, — сказал Орджоникидзе. — Придется, по-видимому, воевать... Не только на дипломатическом фронте.

Автомобиль мягко катил по извилистому, пыльному проселку. Ковалев свесил голову, упираясь подбородком в свою больную грудь, и вроде задремывал. Но Орджоникидзе не верил в его спокойствие, толкнул в бок:

— Удержим Ростов?

— Я сейчас о другом думал... — очнулся Ковалев и посмотрел по сторонам. — Я о том, почему это вся Таврия у нас перенаселена немцами-колонистами? Какая цель была у русских царей, что они в такой массе запускали сюда цивилизованных переселенцев? Ведь для собственных крестьян земли не хватало! Что это была за политика, и кто, собственно, был колонистом, а кто — колонизатором?

— Давние дела! — усмехнулся Орджоникидзе. — Теперь это не имеет ровным счетом никакого значения: все нации в конце концов должны перемешаться.

— Оно-то так. Но это — в отдаленном времени. А пока все перемешается, как говорите, кайзеровские солдаты идут по нашей земле, и на пути у них — готовые переводчики, наводчики и всякие шпионы. Как-то не по душе мне эти давние дела!

Переводчик слишком заинтересованно слушал Ковалева, а Серго вздохнул и положил растопыренные пальцы на мосластое колено соседа.

— Главное, Ковалев, принципы. Вот поглядишь, и в Германии грянет революция. Пролетарская. И немцы-колонисты станут, в силу общего закона, немцами-интернационалистами.

— Да, — кивнул Ковалев. — Я эту политграмоту еще на каторге усвоил. Но иные частности сильно осложняют политическую линию, арифметику нашего мышления...

— А Ростов? — снова напомнил Серго.

— Дело плохое. Против своей внутренней контрреволюции у нас сил хватало, но против немцев нужны пушки и сплошная линия обороны. Но... если они пойдут на Ростов, будем воевать все же партизанскими средствами. Мы к этому привычны.

— Понимаешь, какое дело, — сказал Орджоникидзе. — Отбивать у немцев Ростов придется скорей всего не столько нам, сколько наркому Чичерину, и потери могут быть соответственно больше. Вот в чем закавыка. Слава богу, что Троцкий сдал полномочия наркома, перестанет путать... А кто такой Чичерин, твердый человек?

— Его выдвинул Ленин, — сказал Серго. — Старый большевик.

— Троцкий этот... тоже вроде колониста на дороге попал к нам, а куда путь держит, вряд ли скоро разберешься, — вздохнул Ковалев. — Навредил и — в сторону, а нам расхлебывать.

— В том и задача, — хмуро кивнул Серго. — В том и сложность, что в этом мире идет большая борьба, и границ ее при всем желании не окинешь взглядом. Но главное, повторяю, Ковалев: прин-ци-пы партии, принципы большевизма...

22

Вечером к Ковалеву зашел Френкель.

По виду он был совершенно убит и расстроен неожиданным отстранением его от важной политической работы, просил помочь в новом для него положении рядового члена партии. Ковалев посмотрел на огромные карманы его толстовки, набитые какими-то бумагами, на квелые, распущенные губы и растрогался сам, не зная, как и чем в данную минуту Френкель оправдает свое поведение перед Серго.

— Газета вышла? — спросил Ковалев, пригласив Арона к столу.

— Вышла, конечно! — воспрянул духом Френкель. — Беззубая, соглашательская, но, пойми, Ковалев, это лишь под давлением силы! Я буду об этом писать... И верх беззакония лишать меня той работы, которая стала моим призванием и специальностью. Я ночей не спал! А теперь вот, не изволите ль видеть, хожу, как американский безработный, люмпен... В сущности, этот меньшевик Гроссман по-своему прав: где у нас обычное человеческое право самостоятельно мыслить?!

Френкель был от рождения запальчив, а интеллигентное воспитание и образованность (во всяком случае, не ниже реального училища!) давали ему право, как он сам считал, на самостоятельность мышления. Он считал, что даже Троцкий не прав полностью, когда отстаивал в первый момент переговоров межеумочный принцип «ни мира, ни войны». Нет, только священная война с мировым жандармом — кайзером, только мировая революция, и — ни грана меньше! Силой штыка и пули, силой всемирной катастрофы!

— Но если самостоятельность... — вздохнул Ковалев, скрадывая голос, как бы даже и не споря с Френкелем. — Если самостоятельность, тогда уж и мне, и Серго, и, скажем, Щаденко из Каменской. А? Почему только вам и Гроссману?

— А-а, ты, Ковалев, ровным счетом ничего не понял! — обиделся Арон.

— Самый неподходящий момент... выяснять права отдельной личности в момент вооруженной схватки двух мировоззрений, — сказал Ковалев хмуро. — Да еще при множестве взаимоисключающих оттенков с той и другой стороны. Думаю, Арон, надо тебе пойти в агитпроп, там, среди рабочих, быстро определишь свою линию.

— Нет... — сказал Френкель просительно. — Нет, я хотел бы поехать с этой экспедицией в северные округа, товарищ Ковалев. С Подтелковым и другими.

— Какая цель? Там уже полный состав...

— Откровенно? — Френкель, как видно, полностью доверял Ковалеву.

— Безусловно.

— Доеду до конечного пункта, кажется, станции Себряково, помогу им на время мобилизации казаков, а потом переберусь в Царицын, там для меня найдется редакторская работа. Тем более что у них издается не одна, а две наши газеты!

— Может, поехать бы тебе с Дорошевым в Великокняжескую, там тоже у нас создается опорный пункт, будет выходить и газета. Да и люди нужны по линии агитпропа опять-таки...

Френкель отшутился:

— Ну что ты, Ковалев! Под Великокняжеской до сих пор бродит недобитая банда походного атамана Попова! Я ужасно не хотел бы встречаться с этими головорезами. В Усть-Медведице все намного проще и работа ближе. Я бы мог поехать даже казначеем, лишь бы попасть в этот отряд.

— Ну зачем же! Будешь вместе с Орловым и Кирстой возглавлять политическое ядро, — сказал Ковалев, не терпевший никакого, даже малого и шутливого самоуничижения.

— Я ведь... но в тыл прошусь! обиделся Френкель.

Ковалев как будто не возражал, обещал содействие в конце концов, и Френкель возвращался к себе в номер повеселевшим (он жил здесь же, в гостинице) и чувствовал себя отчисти даже в выигрыше.

В номере его ждали друзья, с которыми обычно приходилось пить чай по вечерам, делиться впечатлениями дня. На этот раз Блохин, Сырцов, Равикович и Турецкий пришли посочувствовать ему в связи с уходом из газеты, ну и обсудить собственное положение после съезда Советов. Ясно было каждому, что их левая фракция потерпела полное поражение не только в партийной дискуссии, но и организационно. Открытое выступление Сырцова с трибуны (с декларацией против Брестского мира и линии ЦК) привело к тому, что при распределении должностных портфелей никто, кроме того же Сырцова, не вошел в Донское красное правительство. Даже Блохин, признанный лидер и знаток профсоюзного движения, удостоился лишь поста заместителя наркомтруда, в помощь наркому Бабкину, представителю из Москвы. А наркомом просвещения утвердили офицера Алаева! Смешно, чтобы не сказать хуже... Конечно, Алаев до войны был народным учителем и человек начитанный, но он, во-первых, беспартийный, а во-вторых, сочувствующий партии социалистов-революционеров, левых! Об этом казусе можно было бы поговорить и более пространно, если бы здесь же, в компании, не сидел еще представитель с Украины, левый эсер Врублевский. И ничего не было зазорного в том, что все, как товарищи по борьбе, сидели они за одним круглым столом, пили желудевый кофе с привозными медовыми пряниками и делились мыслями по поводу проигранного дела.

Известие Френкеля о разговоре с Ковалевым и насчет того, что он решил твердо ехать в Царицын, всех немного огорчило: здесь до его прихода обсуждались совсем другие планы.

— Ты, кажется, поторопился, Арон, — сказал Турецкий, бойкий на слово и неудержимый в полемике. — У Гриши другие новости.

Он указал глазами на Блохина, и Френкель догадался об источнике.

— Из Воронежа?

— Ну да. По-видимому, многие еще не в курсе, но в Воронеже уже знают: Троцкий получает новый ответственный пост, наркома по военным делам, формирует почти заново целое ведомство... — говорил за Блохина Турецкий. — Пусть на Дону нас обошли, здесь пышным цветом бушует казацкий сепаратизм, но это не так уж важно, если учесть угрозу со стороны немцев и непременное крушение этой пресловутой казачьей республики, главное в нашем положении — уметь ждать. Рано или поздно Карфаген будет разрушен, — как-то легкомысленно пошутил Блохин, и трудно было понять, относится ли его ирония к надеждам Турецкого или же направлена в сторону упомянутой республики, отказавшей им в доверии. Сырцов непонимающе оглянулся на Блохина, но ничего, не сказал.

— Да. Но некоторым надо... с мандатами наркомвоена... надо спуститься южнее, на Кубань, чтобы не допустить такого же провала, как здесь. В Екатеринодаре стоят большие силы красных, но нет политически зрелых людей, полное засилие разного рода автономовых и полуянов, и, по сути, тот же сепаратизм,--сказал с презрением Равикович.