Анатолий Знаменский - Красные дни. Роман-хроника в 2-х книгах. Книга первая

Пришел он под вечер прямо к Миронову и позвал от крыльца, не рискуя подыматься с больной ногой на порожки:

— Товарища б комиссара! Издалека мы...

Валентина как раз подметала просяным веником веранду, увидела солдата и пошла в гостиную. Неизвестно почему, но солдат ей чем-то не понравился.

— Явление Христа народу! Папа, выйди, благослови увечного!

— Не дури, — сказал Филипп Кузьмич. — Что еще за спесь?

— Он... ненатуральный какой-то, — сказала Валентина.

Миронов опоясался ремнем с кобурой, накинув портупею.

Солдата провел в палисадник, на ребристую, крашенную парижской зеленью скамеечку. Солдат кивнул с благодарностью, когда вынесли ему из погреба кружку холодного взвара из сушеных яблок и вишен. Вытерся наотмашку и ногу в обмотке выставил вроде пулеметного дула на хитроумно подставленный костыль. Достал из глубокого кармана баночку с куревом.

— Закурить дозволите? Далеко шел, подсасывает, — сказал солдат.

— Тут не запрещается, — усмехнулся Миронов, — Запрещается в помещении, да и то, если десять цигарок рядом.

— Так вот, товарищ комиссар, шел я, считай, сто верст за разъяснением одного непонятия, — сказал солдат, ударом кресала добыв огня и прикуривая от вонючего фитиля. — Потому как в Себровке землю начинают уж обратно у хрестьян изымать и непонятно, к чему тогда декрет? Ленин-то пока жив, ай нет? Сказано, земля — хростьянам. Так?

— Только так, — подтвердил Филипп Кузьмич.

— Во! А у них там совсем по-другому. Не успели переделить земельку, глядь: самая голь и шантрапа скочетались вокруг однорукого Коськи, заняли панскую усадьбу и требуют теперя всю землю вокруг им отрезать, а остальное хрестьянство, значит, чтоб на поклон к ним шло за нарезкой земли! А они, конешно, будут выделять, кому где, по усмотрению, может и за Долгим Яром, и брать за то в благодарность по мелкому взносу, от кого куру, от кого гусака, а то и ярочку для навара в ихнюю общую похлебку. Здорово? И называется все это — коммунния: на чужом горбу — в рай!

— И пошлину ввели? — желчно рассмеялся Миронов, почему-то поверив рассказу солдата. Самоуправство по хуторам теперь творилось всякое, нужен глаз да глаз, иначе многое можно упустить из вида.

— А говорят: у нас, мол, ныне Совецка власть в кармане, чего хотим, то и сделаем, и центр, мол, так научает! Вот они и собрались со всего общества лично для себя пенки снимать! А так не годится, товарищ дорогой.

— Что-то у вас там не так, — кивнул Миронов.

— Дак зачем же я сто верст пешком топал, кабы не такое измывательство! То бедных обижали, бывало, тоже нехорошо, а ну-к вот и бедные начнут над прочими измываться, дело ль будет?

— А мужики, большинство-то как считает?

— Кого хошь спроси, товарищ, кажному слепому видно, что пустая затея. Они так понимают, что земля — она самородка! Захватил землю, и дело в ихней шляпе, поганцы. А на ней ишо горб поломать надо да и умом иной раз кинуть!.. А то собрались, понимаешь, трое — сопливый, вшивый и плешивый, и давай пышки печь! Огня высечь нечем, дрова не рубили ишо, мука через год будет из чужого урожаю, а сало в соседнем хляву хрюкает, ну и веселый пир вышел! Вы посчитайте, товарищ, на тринадцать семей у них одна хромая кобыла, правда, сжеребая, еще бык-балкун да облезлый верблюд, чесотка его доедает, ну и две яловые коровы под ярмом. Тоже хвакт: у нас коров под ярмо сроду не ставили, животина для молока служит, ради теленка! Наш Гаврил первый номер при орудии был, с турецкого фронта, города Карса, так он говорит, что в этой коммунии токо библейского осляти не хватает...

Говорил солдат внятно и убежденно, отчасти и справедливо, но поражало Миронова то, что, рассказывая вроде бы смешное, сам солдат не спытывал никакой веселости, желания отойти душой... Весь исходил злобой.

— Что ж, коммуны эти кое-где не с того края начинают, — согласился Миронов. — Без скота, инвентаря, знающего агронома, на одном рвении, ясное дело, провалить можно идею. Толковый устав тоже надо бы иметь! Что ж они там, не соображают?

Солдат обрадовался поддержке, прямую ногу с костыля снял и с осторожностью опустил каблуком на песчаный точок у скамейки. Усохлое лицо дернулось от злости:

— Да кому там соображать-то? Сопливый, вшивый и плешивый, все равно что лебедь, щука та рак!..

— А вы в исполкоме в Михайловне были? У Ткачева или Севастьянова? Как они считают?

— Ткачев, сказали, в Ростов уехал на какой-то съезд, а Севастьянов, видать, побоялся об этом толковать, на вас указал. Это, говорит, земельный вопрос, валяй к Миронову.

«Странно, он адвокат, должен бы понимать, что не время будущие планы и всю перспективу осуществлять на скорую руку и как-нибудь... — подумал Миронов. — Или, может быть, они снова уединились на заводе Симонова?..»

— Ваша как фамилия-то?

— Наша? Скобиненко, Алексей! С турецкого фронту, по ранению, — сказал солдат. — Родом я из Распопинской, токо мы иногородние. И батяня, и я у богача Лиховидова работали, я до самой войны отару стерег... Но теперь в этой Себровке невесту приглядел, тоже из бедноты, но ломовитую девку, в зятья одним словом. У нее и отец-мать живы, так мы б и поправили хозяйство, а тут, в самый момент, эта неподходящая песня!

— Так и скажите в Себровке, что это добровольное дело и никаких самообложений там не имеют права делать! Что касается помощи одиноким и безлошадным, то на это исполком разъяснение дал и выделяет средства. Так и передайте в своем сельсовете.

— Нет уж, товарищ комиссар, вы напишите бумажку, чтоб мне поверили, — сказал солдат. — Бумаги-то не жалко, если я сто верст пешком надрывался... с хромой ногой! Уж прошу.

Филипп Кузьмич оглядел его запыленную, в ржавых пятнах шинель, худые в обмотках ноги и прихваченную телеграфным проводом подметку... и пожалел человека.

Боже мой, не так ли но всей России мается отслуживший на войне мужик, да и казак тоже, вернувшийся к дому, к земле! Ему пахать надо, обзаводиться домом, свадьбу играть, воли этой самой, о какой на митингах говорили, вдохнуть с хрипом во всю грудь молодецкую, а тут, изволь радоваться, свой порядок в каждой Себровке, в каждом полынном хуторке! Да еще на какого председателя попадешь, а то разом в трудовую повинность направит! Мосты-то поломаны, дороги разбиты, тягла нету, семян никто не припас — вот время какое пристигло!

Ушел в дом, велел подождать. Записка была короткая, но писал ее Филипп Кузьмич долго, чтобы как можно точнее сформулировать мысль. Понимал и свою служебную ответственность, да и была определенная во всем этом сложность. Многие комиссары-агитаторы, особенно приезжие, не знающие земли и отношений в деревне, прямо кричали с трибун о немедленном и повсеместном переходе к коммунам. Их мало кто принимал всерьез, потому что правительственный декрет ничего о том не говорил. Но попытки организации коммун, как правило безуспешные, кое-где были, и вот одна появилась и в его округе... А между прочим, не из-за этой ли горячки с коммунами и всякого рода «отчуждениями» оживилось повстанческое движение в ряде мест?

Написал кратко:

«Организация коммун на земле — цель. Но она немыслима без переходного периода, без машин, инвентаря, элитных семян, твердого устава и добровольности вступающих. Учитывая трудность момента, полное отсутствие указанных условий, считаю, что попытка организации коммуны в Себровке преждевременна. Обсудите, во всяком случае, на исполкоме...»

Адресовал заместителю председателя исполкома и расписался.

Солдат терпеливо сидел на скамейке, с прищуром рассматривал дом Миронова, и какая-то судорога ходила в его челюстях, будто он неслышно поскрипывал зубами. Бумажку взял жадно, заложил в отворот сермяжной папахи, именуемой еще с окопов повсеместно «здравствуй-прощай». Отвороты такой папахи позволяли надевать ее и так, и этак, и прямо, и задом наперед.

— Благодарствуем, товарищ комиссар Миронов, — откланялся солдат. — Буду, значит, селиться в Себровке. Женюсь. Когда случай выйдет, заглядывайте. В гости.

— Спасибо, — с усмешкой сказал Миронов.

Стефанида Петровна все время наблюдала за ними с крылечка. Дождавшись мужа, сказала с сердцем:

— Что уж ты с ними такое кровное разделил, Кузьмич, что прямо — из души в душу? А ежели он совсем с другой целью приходил?

Муж с удивлением посмотрел на нее:

— Какая ж может быть другая цель?

— Мало ли. Глазами-то как водил, будто ночью на подворье собирался вернуться! И мурло — прямо подыхает от злости! Такому хоть генерала, хоть коммуну, хоть мироновский дом — лишь бы красного петуха под застреху пустить! Что ж ты, вовсе ослеп, что ли, Кузьмич?

Стефанида ушла, не дождавшись ответа. А Миронов вышел за калитку и почему-то долго смотрел вслед уходившему солдату. Вбирал в память его прыгающую, как при всякой хромоте, походку, припадающее плечо и замызганную папаху из расхожего текстиля под серого, хлопкового барашка... Это был едва ли не первый мужичок, приходивший за помощью, и он мог, в самом деле, насторожить своей оголтелой и безграничной озлобленностью. К тому же его состояние прямо противоречило нынешней жизни, когда всех уравняли землей и правами и, по сути, некому стало завидовать...