Анатолий Знаменский - Красные дни. Роман-хроника в 2-х книгах. Книга первая

— Отцы и товарищи! — густой и взволнованный голос Федора Подтелкова покрыл и загасил нестройный гомон большого зала, привлек к себе внимание уверенной силой: — Родные отцы и товарищи по кровавым фронтам и общей борьбе! От имени областного военно-революционного комитета я приветствую всех вас с благополучным прибытием на съезд!.. Как вы сами видите, сила нынче в руках трудового народа, который веками боролся со своей нуждой и угнетением. Трехлетняя братоубийственная война спаяла его в одно целое, и парод освободился... Каждый сторонник Советской власти может, не таясь, проехать по Донским шляхам и проселкам к Новочеркасску или, скажем, Ростову для исполнения важных дел и полномочий! Но буржуазия не дремлет, товарищи, она опять начала натравливать одну часть трудового народа на другую, чтобы в этой кутерьме прибрать власть в свои руки. Пока, конечно, ей это не удалось и, думаю, не удастся: наше казачество и крестьянство отвечают предателям, что мы друг на друга не пойдем и уничтожать себя не будем!

Подтелкову ответили из зала дружными возгласами поддержки, он поднял голову выше:

— Товарищи, вы — хозяева Дона и всей республики, вам ревком и препоручает народную булаву на верность и справедливое правление!

Хорошо умел владеть вниманием людей Федор Подтелков. По-станичному, запросто, как велел обычай старо-казачьего круга, повел разговор вроде бы о простом житье-бытье, а выходило крупно, о главном. Конечно, и у него распирало грудь от радости и большой гордости оттого, что взлетел он на гребне событий на такую высь, куда и не думал, но с другой стороны, — не касалась ли эта гордость и всех остальных, сидящих в зале? Прошла революция, решается уже и земельный вопрос по справедливости, а крови не было, и речь шла о том именно, чтобы ее не допустить, — это ли не радость? Это на себе чувствовали Алаев, и сидевший с ним рядом Ткачев из Михайловки, и толкавший локтем с другой стороны большевик Александр Изварин из вольноопределяющихся.

Говоря об Октябрьской революции, о большевиках, Подтелков повторил тут свою фразу, сказанную еще в Каменской: «Отцы и братья, я ни в какую партию не записан, но я стремлюсь только к справедливости, так, чтобы не было гнета со стороны буржуев и богачей, чтобы всем свободно и правильно жилось... Чем я виноват, что большевики этого добиваются и тоже за это борются? Большевики — это рабочие, такие же трудящиеся, как мы, казаки, только они посознательней и сплоченней нас... Выходит, значит, что и я большевик...» Особо подчеркнул он значение первых Декретов Советской власти о земле и мире, и в особенности — по казачьему вопросу, облегчивших судьбу трудового казачества, всех двенадцати войск, от Дона и Кубани, до Семиречья, Забайкалья и Амура, судьбу, неотделимую от России, от рабочей и крестьянской дороги!

Погорячился немного насчет Каледина, рассказал о тех военных и революционных силах, что созрели и добровольно сорганизовались но станицам и округам именно в борьбе с калединщиной, представил народу и политических товарищей из центра — Серго и Кирова, а в завершение сказал:

— Я призываю вас, товарищи, к единению! Судьба у нас всех одна — советская новая жизнь. Передаю слово товарищу Сырцову...

Сырцов с напряжением оглядел притихший зал, откашлялся, внес предложение к порядку ведения:

— По нашему общему мнению, надо поручить дальнейшее ведение съезда и председательство на нем старому большевику из казаков, бывшему уряднику-атамаицу Усть-Медведицкого округа Виктору Семеновичу Ковалеву.

— Просим! — по старой традиции крикнул Алаев в первом ряду, и тотчас откликнулись многие голоса позади, слева и справа. — Просим покорнейше Ковалева!

Ковалев, сидевший бок о бок с Серго, почувствовал легкий толчок локтем, в одобрительном гомоне вокруг расслышал напутствие: «Крепче держи вожжи... особо — по второму вопросу о Бресте, будет бой», — и медленно вышел из-за стола на авансцену.

Он низко, в пояс, поклонился людям, поблагодарил за доверие, предложил по списку состав предлагаемого президиума. Тут, как водится, поспорили за места, поголосовали, однако утряслось, выбрали президиум — на две трети большевистский, и Ковалев собрался уже дать слово для приветствия представителю центра товарищу Серго, как в самых задних рядах выплеснулся молодой голос:

— Ленина! — и разом по всему залу, над головами делегатов: — Ленина — почетным председателем! В наш президиум!

— Просим! Покорнейше!

— Приветствовать! Послать телеграмму прямо в Москву!

Орджоникидзе поднялся над красным столом:

— Товарищи, почетным председателем I съезда Советов Донской республики... едино-глас-но! избираем товарища Ленина, вождя нашей большевистской партии! Па-ру-чим президиуму послать приветственную телеграмму и чуть позже огласим здесь же... — поднял руку, продолжая заготовленное в мыслях приветствие съезду: — ...Известно, когда на севере буржуазия была разбита, то она бежала на Дон и здесь хотела воздвигнуть свой трон. Но Совет Народных Комиссаров верил, что трудовое казачество не пойдет против власти Советов и в этом Совет Народных Комиссаров и вся трудовая Россия не обманулись! Еще 25 октября Керенский, когда он пошел против трудового народа, обратился за помощью к казакам, и еще тогда казаки отказались от борьбы с рабочими... — горячо, чуть-чуть оступаясь на акценте, говорил Сорго. — Мы знали, что казачество станет на путь трудового народа! И своим съездом в станице Каменской трудовое казачество показало, что на Дону нет власти буржуазии. Я думаю, что не будет преувеличением сказать, что сегодняшний день есть день торжества Советской власти!

Серго еще говорил о ближайших задачах Донской республики — дать отпор чужеземным хищникам в лице немецких оккупантов, захвативших часть Украины и вторгшихся уже на территорию Дона у Мариуполя и Луганска, и начать строительство новых, советских порядков повсеместно, о том, какую помощь донцам может в настоящее время оказать Москва. Едва кончил Орджоникидзе свое приветствие, на проходе появилась небольшая группа в цивильных сюртуках и белых манишках, впереди шел носатый господин в очках и при высокой полированной лысине, вокруг которой нимбом вставали и дыбились иссеченные сединой поздние кудри.

— Разрешите слово! Для оглашения декларации! — поднял человек руку с листками бумаги, и перед ближними алмазом сверкнула дорогая запонка в белой манжете. — Наше демократическое меньшинство вынуждено... потребовать!

— Гроссман, — подсказал Сырцов со стороны специально для Орджоникидзе. — И тут они вылезли... Прилипчив, как смола из чистилища...

— Гроссман, сам Гроссман... — прошло ветерком по залу, а депутация меньшевиков уже вплотную продвинулась к сцене. Но Ковалев поднялся посреди президиума во весь свой длинный рост и вытянул умиротворяюще руку в зал.

— Дорогие товарищи! — сказал, как будто намеренно не замечая этой депутации. — Прежде чем приступить к повестке дня и отчету нашего ревкома, я хочу напомнить вам о тех пламенных революционерах и борцах, которые задолго до революции сложили свои головы за наше правое дело... Начиная с народовольцев и тех тысяч замученных в застенках и суровых каторгах, и тех сотен и тысяч бойцов, что с оружием в руках сгибли за время гражданского междоусобия в наши дни под Новочеркасском и Глубокой, под Батайском и станицей Торговой... Грех не вспомнить о погибших товарищах в этот час торжества нашей общей с ними идеи! Прошу, товарищи, почтить память борцов революции вставанием...

Все, затаив дыхание, поднялись торжественно навстречу Ковалеву. Минута всеобщего молчания приостановила и движение депутации Гроссмана, как-то стушевала группу.

— Садитесь, товарищи, — проговорил Ковалев глухо. — И вы, граждане меньшевики, тоже посидите тихо, не ломайте нашу повестку дня. В президиуме есть ваши представители, они скажут потом, вот товарищ Карелин и товарищ Кац... А вы посидите. Слово — для отчета товарищу Подтелкову.

— Мы требуем свободы волеизъявления и свободы личности! — сказал Гроссман, переходя на крик. — Решать земельный вопрос, как предложено в казачьих областях Совнаркомом, дико![18] Почему душите свободное слово?

Неожиданно вмешался молодой, стриженный ежиком, посланец Грозного и Владикавказа Сергей Киров:

— Вас достаточно слушали рабочие массы, от самого февраля и в особенности в июле прошлого года! — крикнул насмешливо и как-то разом зарядил насмешливостью весь зал. — Сколько можно мутить чистую воду? Сейчас потрудитесь выполнять принятую повестку, не озоруйте, пожалуйста!

— Долой предателей революции! — закричал сосед Алаева, Изварин, и вскочил с места. — Долой меньшевиков и соглашателей буржуазии! — По залу пошла волна общего шума.

— Но это дикость! Диктатура! В таком случае... зачем же нас приглашали? — раскинул руки в недоумении Гроссман, задрав бороду пророка.

— Слово представляется Подтелкову для отчетного доклада о деятельности военно-революционного комитета, — твердо повторил Ковалев.