Одержимость - Х. С. Долорес
Адриан ненадолго задумывается.
– Только в научных целях. Я использовал свою сексуальную привлекательность только как тактику манипуляции другими людьми, но… – Он жадно смотрит на меня. – Ты первая, с кем мне захотелось это сделать.
Меня накрывает волной дикого первобытного удовлетворения, и с трудом удается не выдать себя, сохранив нейтральное выражение лица.
– Так, значит, до меня у тебя ни с кем…
– …ничего не было, – заканчивает он за меня. – У меня никогда не возникало желания…
Не могу не оценить иронию этого момента: перед тем, как мы решаем заняться сексом, начинаем обсуждать то, занимался ли Адриан сексом с другими.
Но теперь во мне взыграло любопытство.
– Значит, ты хочешь сказать, что никогда не засматривался на задницу Милли Роджерс? Типа даже одним глазком ни разу не взглянул? – Я выгибаю бровь. – Или на ее грудь? Ну, знаешь, в той белой блузке с декольте?
Адриан ухмыляется.
– Это просто задница. И грудь.
– А у меня по-другому? Я не просто задница и пара сисек?
Его улыбка тает, сменяясь эмоцией, которую я не могу разобрать.
– Ты помнишь тот вечер на балу? Наш первый поцелуй?
Я киваю.
– Я никогда ни с кем не испытывал такого желания физической близости. Такого сексуального влечения. Наверное. Всегда считал секс серией химических процессов. Выброс дофамина, эндорфинов и окситоцина – всего этого можно достичь более простыми способами и без участия другого человека. Но в тот вечер на танцах я впервые осознал, что все может быть не так, как я для себя решил. С тобой… – Желваки дергаются, и теперь я понимаю, что он чувствует. Это голод. – Я чувствую желание. Думаю об удовольствии – не только о своем, но и о твоем. Ловлю себя на мысли о том, какие звуки мог бы извлечь из твоего тела. Думаю о том, какая ты на вкус. Хочу твой рот. Твои губы и то, что буду чувствовать, когда они обхватят определенные части меня. – Дыхание перехватывает. – Это, конечно, самые безобидные мысли. Но у меня есть и другие. Более темные и менее традиционные фантазии. Я думаю о том, чтобы использовать красные шелковые галстуки, чтобы связать тебя в самых разных позах и устроить пир. Думаю о том, чтобы купить тебе какое-нибудь дорогое бриллиантовое колье на шею, которым все окружающие будут восхищаться на вечеринках, даже не подозревая о том, какие темные безобразные синяки оно прикрывает. Я думаю о том, чтобы заставить тебя умолять меня. О многом…
Низ живота опаляет огнем, порочная часть моего «я» пищит от восторга – я нашла родственную душу, – и меня охватывает такое сильное желание, какого я еще в жизни не испытывала.
Я хочу всего этого.
Но может, не стоит этого делать?
Это темные и нестандартные фантазии, но если я уже добралась с Адрианом до точки невозврата, то что мешает мне погрузиться в них полностью?
Сердце стучит в груди как отбойный молоток.
– Думаю, мне бы это понравилось, – хрипло выдыхаю я. – Все это. С тобой.
Другого согласия ему не нужно.
Он опрокидывает меня на спину и нависает сверху, прокладывая по шее дорожку нежных поцелуев. Задерживается на впадинке, где бьется пульс, целует, посасывает и…
– Ай! – вскрикиваю. – Ты меня укусил!
Он хищно ухмыляется.
– Знаешь, мне кажется, у меня какой-то пунктик насчет горла, – выдыхает он, и прохладное дыхание приятно успокаивает болезненную пульсацию. – А может, исключительно твоего. Вся твоя жизненная сила сосредоточена прямо здесь. – Я вздрагиваю, когда он проводит языком по сонной артерии. – Такая хрупкая. Только посмотри, как трепещет твой пульс, когда я тебя касаюсь. Это страх или возбуждение?
Сердце колотится так, будто пытается пробить грудную клетку.
– Возбуждение.
– Ты не боишься того, что я могу с тобой сделать? Я ведь могу без предупреждения прямо вот в этом месте перекрыть тебе кровоток. – Он впивается в бьющуюся жилку так, будто пытается навсегда заклеймить меня своим тавро на самом нежном участке тела. – Я даже мог бы перегрызть тебе горло.
Резко выдыхаю. Он бы смог. Знаю, что смог бы, но все же…
– Ты этого не сделаешь.
– Нет. – Еще один поцелуй нежной плоти, на этот раз легкий, как перышко. – Не сделаю. – Он приподнимается и смотрит мне в глаза. – Я бы никогда этого не сделал.
– Даже если бы я попыталась перегрызть твое?
Лежу беззащитная, распластавшись под ним, и, вероятно, в таком положении это не самый умный вопрос, но внезапно что-то во мне умирает от желания срочно это выяснить. Как много он может мне позволить, прежде чем меня постигнет та же участь, что и Микки? Или кого-то, кто бросает ему вызов?
Адриан смотрит на меня сверху вниз, затуманенные страстью глаза горят таким огнем, какого я никогда не видела прежде.
– Детка, моя жизнь уже целиком принадлежит тебе. Так же, как и твоя мне.
Его слова врезаются в грудь, оседая где-то между легкими и сердцем, и желание прикоснуться к нему становится просто нестерпимым.
Тянусь к его свитеру, и Адриан понимает меня без слов, немедленно скидывает плотный кашемир, обнажая гладкую загорелую кожу.
– Я хотела бы тебя нарисовать. – Первое, что приходит в голову и срывается с губ, и, наверное, это не самая лучшая прелюдия, но ничего не могу с собой поделать.
Он прекрасен.
Слишком прекрасен.
Именно такую обнаженную грудь Леонардо да Винчи оценил бы, когда искал идеальные пропорции человека. Стройная и сильная, вылепленная годами упорных тренировок, с элитными генами.
Пока я жадно вычерчиваю пальцами каждый кубик его пресса, руки сами тянутся к карандашу, чтобы запечатлеть каждый его изгиб на бумаге. Скрупулезно вывести вены у него на предплечьях, напоминающие русла рек на карте.
«Позже», – говорю я сама себе.
Я готова часами блуждать по выпуклостям и впадинам его торса, но Адриан ловит мои ладони, прижимает их к своему сердцу и, улыбаясь, бросает на меня жадный взгляд.
– Теперь твоя очередь, детка.
Почти уверена, что сердце застревает где-то в горле, но все равно подчиняюсь его приказу – по крайней мере, пытаюсь. Стоит мне потянуть за подол футболки, как Адриан останавливает меня.
– Давай я.
Закрываю глаза, пока он раздевает меня, стаскивая футболку через голову.
Что, если ему не понравится то, что увидит?
Что, если его интерес начнется и закончится на этом?
В конце концов, уже не раз было озвучено, что Адриан – не обычный восемнадцатилетний парень. Если он может равнодушно пожать плечами, когда речь заходит о пышных формах Милли Роджерс, кто сказал, что мои его хоть сколько-то заинтересуют?
Раздается
