Порочный красный - Таррин Фишер

И на этом все было решено. Мое дело досталось моей сопернице, и мне пришлось положиться на Калеба, а значит, и на нее, потому что больше мне было не на кого полагаться. Обычно из неприятностей меня вытаскивал мой отец, но на этот раз именно он и поставил меня в это положение, прежде чем умереть от инфаркта.

Я не доверяла ей. Она была резка со мной. Я полагала, что адвокаты должны вести себя так, чтобы их клиенты чувствовали себя уверенно – даже если они лгут им по поводу их шансов выиграть процесс. Оливия же всячески старалась заставить меня поверить, что мое дело швах. Я не могла не замечать, что всякий раз, когда рядом с нами оказывался мой муж, она имела кислый вид и была напряжена. И даже когда он задавал ей вопрос, отвечая ему, она всегда притворялась, что занимается чем-то еще. Я ненавидела ее. Я ненавидела каждый день того года, который ушел у нее на то, чтобы добиться моего оправдания. За все это время был только один день, когда я не испытывала к ней ненависти.

Тот день, когда она вызвала меня для дачи показаний, был самым худшим днем моей жизни. Никто не хотел, чтобы она это делала – все считали, что это приведет нас к провалу.

Ей надо отказаться свидетельствовать против себя, сославшись на пятую поправку к Конституции, – в юридической фирме так считали все. Оливия пошла наперекор всем советам своих коллег, готовя меня к даче показаний. Я видела, какими взглядами они обменивались, когда речь заходила о тактике моей защиты. Даже когда Берни, старший партнер фирмы, заметила, что ей не стоит вызывать меня для дачи показаний, Оливия отрезала:

– Черт возьми, Берни! Она может постоять за себя. Это мое дело, и мне нужны ее показания.

Мне было страшно. Моя судьба находилась в руках злобной коварной стервы, и я не могла решить, хорошо это или плохо. Большая часть меня была убеждена, что она пытается нарочно проиграть мое дело. Когда я рассказала свою теорию Калебу, он сидел на кухне, разбирая почту. Он едва удостоил меня взглядом.

– Делай, что она говорит.

Что?

– Как это – делать то, что она говорит? Что ты имеешь в виду? Да ты даже не слушаешь меня.

Он бросил почту на стол и направился к холодильнику.

– Я слышал тебя, Леа.

– Я ей не доверяю.

Когда он повернулся ко мне, в руке у него была банка пива, но он смотрел в пол.

– А я доверяю.

И все тут. Моей единственной союзницей была женщина, которая выиграла бы больше всех, если бы меня посадили в тюрьму. Она готовила меня к даче показаний, отрабатывая со мной ответы на вопросы, которые задаст мне сторона обвинения, и ответы на вопросы, которые задаст мне она сама. Крича на меня, когда я держалась недостаточно спокойно, ругалась, когда я запиналась в своих ответах. Она была жесткой и твердой, и часть меня ценила это. Очень, очень маленькая часть – потому что я ненавидела эту суку и хотела, чтобы она сдохла. Но я верила Калебу. А Калеб верил Оливии. Либо я потерплю фиаско, либо выйду из зала суда свободной женщиной.

* * *

В тот день, когда я заняла место на свидетельской трибуне, одета я была бедно. На мне было надето то, что купила мне Оливия – платье с узором из персиков и сирени, – мои волосы были собраны в низко завязанный конский хвост, а в уши были вдеты жемчужные сережки-гвоздики. Надевая их, я гадала, ей они принадлежат или нет. Это был фальшивый жемчуг, так что, вероятно, это действительно были ее сережки. Мои руки дрожали, когда я разглаживала свое платье и смотрела на себя в зеркало. Я выглядела беззащитной. Я чувствовала себя беззащитной. Возможно, в этом и состоял ее план. Калеб сказал мне, чтобы я верила ей.

Усевшись на свидетельской трибуне, я начала искать ее глаза. Я чувствовала слабость в коленях. За те недели, что она готовила меня к даче показаний, я научилась читать по ее глазам. Я обнаружила, что, если они широко раскрыты, а ее брови слегка подняты, значит, я отвечаю как надо. Если же она смотрит сквозь меня, значит, мысленно кроет последними словами и мне надо быстро сменить курс. Мне было тошно от того, что я знаю ее так хорошо. Мне было тошно, но я была этому рада. Я часто ловила себя на том, что гадаю, умеет ли Калеб читать по ее глазам так же хорошо, как умею я. Вероятно, да. Я не знала, что хуже – то, что я могу так хорошо угадывать, что у нее на уме, или то, что я горжусь этим.

Она стояла передо мной вместо того, чтобы ходить туда-сюда, как показывают в кино. Она выглядела раскованной и спокойной в своем бежевом костюме. На шее у нее красовалось кобальтово-синее ожерелье, благодаря которому казалось, что ее глаза сияют.

Я сделала вдох и ответила на ее первый вопрос.

– Я проработала в «ОПИ-Джем» три года.

– И какова была ваша должность?

Я посмотрела на ее ожерелье, затем перевела взгляд на ее глаза и опять на ее ожерелье, и опять на ее глаза.

Нет, это не кобальтово-синий. Что же это за оттенок?

– Я была вице-президентом по внутренним делам.

Это продолжалось сорок минут. Ближе к концу она начала задавать мне вопросы, от которых на всем моем теле выступал пот. Вопросы о моем отце. Моя мать, сидящая рядом с Калебом, пристально смотрела на меня, сжав руки под подбородком, как будто она безмолвно читала молитву. Но я знала, что это не молитва, а молчаливое предостережение.

Не унижай свою семью, Леа. Не говори им о твоем происхождении. Она обращалась с этой просьбой к богам, покровительствующим незаконным дочерям, которые влипли.

Оливия не хотела, чтобы она присутствовала на суде, опасаясь, что из-за ее присутствия я побоюсь сказать правду. Но она настояла на том, чтобы прийти.

– Какими были ваши отношения с вашим отцом вне работы, мисс Смит?

Моя мать потупилась, опустив подбородок на грудь. Моя сестра заправила волосы за уши и искоса посмотрела на мою мать. Калеб сжал губы и опустил взгляд в пол. В облаках загромыхали боги, покровительствующие незаконным дочерям, которые влипли.

Я выпрямилась, сдерживая слезы – противные слезы, выдающие мою слабость.

Я вспомнила, что Оливия говорила мне, когда мы спорили о некоторых ее вопросах