Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Я знал это с тех самых пор, как сделал свой первый вдох в стенах Храма Белого Лотоса. Меня не воспитывали как человека. Меня растили как сосуд для божественной воли. Верховный Жрец не имеет права на страх, гнев, радость или скорбь. Мои эмоции — это рябь на поверхности воды, а вода должна оставаться недвижимой, чтобы в ней могло отразиться само Небо.
Павильон Одинокой Луны, моя личная обитель на самой вершине пика Цинлун, всегда был местом абсолютной тишины. Здесь, на высоте, куда не долетали птицы и где воздух был настолько разряженным и пропитанным духовной силой, что обычный смертный задохнулся бы, я проводил свои дни и ночи.
Утро началось привычно. За два шичэня до рассвета я покинул ложе из ледяного нефрита тысячелетней выдержки. Этот камень вытягивал из тела малейшие искры тепла, замораживая саму суть человеческого естества. Боль от холода, пронзающая меридианы каждую ночь, давно стала моим верным спутником, напоминанием о том, что плоть — лишь временная оболочка, требующая сурового контроля.
Я облачился в чистые нижние одежды, затем накинул верхний халат из лунного шелка. Ткань, сотканная из нитей духовных шелкопрядов, скользнула по плечам, не издав ни звука. Заколов волосы гладкой нефритовой шпилькой, я опустился на колени перед бронзовой курильницей в центре зала.
Щелчок огнива, тонкая струйка дыма потянулась к потолку. Сандал, смешанный с толченой корой духовной сосны. Этот запах очищал разум, выгоняя из головы любые образы, оставляя лишь пустоту.
Я закрыл глаза, складывая руки в мудре созерцания, и начал медленно опускать свое сознание в духовное море.
Дыхание замедлилось. Один вдох на сотню ударов сердца. Моя внутренняя ци, чистая и холодная, как горный ручей, плавно потекла по меридианам, совершая большой небесный круг. Я расширил свое восприятие, сливаясь с барьером Храма, чувствуя каждую каплю росы на листьях бамбука в нижнем лесу, каждое биение сердец послушников в их кельях. Все было упорядочено. Все было правильно.
Мир звучал как идеально настроенный цинь.
Пока в эту мелодию не вплелась фальшивая нота.
Мои брови, вопреки моей воле, едва заметно дрогнули. Я усилил концентрацию, пытаясь отсечь помеху, но она была слишком... навязчивой.
Это был запах.
Сквозь густой, священный аромат сандала в Павильон Одинокой Луны просочилась тончайшая, почти неразличимая нить чужеродного аромата. Ветер принес его с нижних ярусов горы.
Я не должен был обращать на него внимания. Мирская суета полна запахов: пот, земля, дым очагов. Но этот запах цеплялся за мое восприятие, словно репейник за шелк. В нем была сырая земля, щелок, которым стирают одежду слуг во внешнем дворе, и... что-то еще. Что-то теплое, сладковатое, вибрирующее отчаянной, животной жаждой жизни. Словно под слоем грязи и пепла скрывался раздавленный плод дикого персика, истекающий соком.
Этот запах пульсировал пульсом смертного существа, напоминая о грязи, болезнях, крови и тех низменных инстинктах, от которых я очищал себя десятилетиями аскезы.
«Смертная девка, пришедшая вчера ночью», — мысль всплыла в сознании, четкая и холодная.
Вчера, когда она ввалилась в мой зал для медитаций, оставляя на идеальном белом полу следы нечистот и крови, я должен был испепелить ее на месте. Одно движение пальца — и ее никчемная жизнь оборвалась бы, а храм сохранил бы свою чистоту.
Но я этого не сделал.
Защитный барьер Храма Белого Лотоса — творение первых патриархов. Он не пропускает тех, в чьем сердце таится злой умысел, и сжигает дотла носителей демонической ци. Раз эта искалеченная, жалкая тварь смогла проползти сквозь завесу, значит, небеса сочли ее безвредной.
А еще... ее прикосновение.
Пальцы непроизвольно сжали сандаловые четки, когда память услужливо подкинула образ. Она смотрела на меня снизу вверх, измазанная в собственной крови, и ее грязные руки вцепились в край моих одежд. В тот миг я почувствовал не просто отвращение. Я почувствовал странный, обжигающий импульс, прошедший сквозь ткань прямо в мои меридианы. Словно капля кипятка упала на ледяную гладь озера.
Это было непозволительно.
Щелк. Большая сандаловая бусина перекатилась под большим пальцем. Я открыл глаза. Медитация была безнадежно испорчена. Зеркало моего разума, которое должно было оставаться безупречно гладким, покрылось рябью из-за одной единственной пылинки.
Я плавно поднялся на ноги. Одежды опали идеальными складками, скрывая под собой тело, на котором не было ни грамма лишней плоти — лишь тугие мышцы и застарелые, бледные шрамы от небесных молний, которые я принимал во время прорывов на новые стадии духовного развития.
Подойдя к резному окну, выходящему на южную сторону, я окинул взглядом свои владения. Туман уже рассеялся под лучами утреннего солнца. Сотни павильонов, соединенных парящими мостами, утопали в зелени.
Мой взгляд, усиленный духовной энергией, без труда преодолел расстояние в несколько ли и опустился на Лестницу Тысячи Ступеней.
Там была она.
Маленькое, серое пятно на фоне белого камня. Она медленно, методично водила бамбуковой метлой по ступеням. Ее движения были неуклюжими и тяжелыми. Девчонка прихрамывала на правую ногу — видимо, сказались ночные травмы. Серые одежды послушницы висели на ней, как на огородном пугале, а волосы были стянуты в уродливый, растрепанный узел.
Она была воплощением мирского уродства и слабости. Ни духовных корней, ни внутренней силы. Просто еще одно насекомое, копошащееся в пыли у подножия божественной горы.
Так почему я продолжаю смотреть на нее?
Я наблюдал, как она остановилась, опираясь на метлу, и тыльной стороной грязной ладони вытерла лоб. В этом жесте было столько тяжелой, земной усталости, что мне на секунду показалось, будто я сам ощутил соленый вкус пота на губах.
Мое дыхание сбилось, всего на долю мгновения, но сбилось.
Гнев. Крошечная, едва зарождающаяся искра гнева вспыхнула в моем даньтяне. Я гневался не на нее. Я гневался на себя. Как мог я, Верховный Жрец, достигший стадии Зарождения Божества, позволить жалкой калеке нарушить мой покой? Как смел ее запах проникать в мои покои? Как смел ее образ отвлекать меня от созерцания вечности?
— Нелепость, — произнес я вслух. Мой голос в пустом павильоне прозвучал резко.
Я закрыл окно, закрывая от себя вид на внешние лестницы, и развернулся спиной к свету.
Мне нужно было наказать себя. Очистить разум от скверны, которую я по небрежности впустил внутрь.
Подошел к стене, где на подставке из черного дерева покоился Цзяньсюэ — мой духовный меч. Меч, не знавший поражений, клинок, карающий тьму. Одно его присутствие излучало морозную ауру, способную заморозить кровь в жилах обычного человека.
Я
