Большущий - Эдна Фербер

его отцом, и считал обоих честными и приятными людьми. Но об урожае с их фермы у него сложилось невысокое мнение. Корабли, курсирующие по Великим озерам, привозили ему из Мичигана отборные персики и виноград, рефрижераторные вагоны доставляли плоды калифорнийской земли, а ведь в те времена фрукты и овощи в несезонье считались редкостью и роскошью. На Талкотте были добротные брюки и жилет из крапчатой материи цвета «соли с перцем» и ослепительно-белая рубашка, выделявшаяся на фоне традиционных для этого мира голубых рубашек под комбинезонами. Поперек живота – толстая золотая цепочка от часов, на ногах тупоносые сапоги. Соломенная шляпа с узкими полями была заломлена назад, изо рта торчала незажженная дорогая сигара. Взгляд его голубых глаз отличался проницательностью. Редкие волосы имели тот же цвет, что и костюм. Подобно стройному, немногословному богу стоял он в дверной нише, а фермеры ждали, как он оценит их урожай.

– Нет. Эти не возьму, Джейк. Уж больно мелкие. Хм! Э-э-э, думаю, лучше отвези их дальше по нашей улице, Тьюнис. Края какие-то коричневатые. Подвяли малость.

Посыльные из лучших чикагских гостиниц тех лет – отелей «Шерман-Хаус», «Аудиториум», «Палмер-Хаус», «Веллингтон», «Стратфорд» – приходили к Уиллу Талкотту за ежедневным запасом продуктов. У него покупали бакалейщики, обеспечивавшие богатые семьи северной части Чикаго, а также те семьи, что жили в районе фешенебельной Прери-авеню на юге.

Сейчас, стоя в дверях, он смотрел на худенькую маленькую фигурку в платье ржаво-черного цвета, которая появилась перед ним с напряженным лицом и большими, глубоко посаженными глазами.

– Де Йонг, да? Соболезную вашей утрате, мэм. Первюс был хороший парень. Хотя овощи у него могли бы быть и лучше. Так, выходит, вы его вдова, да? Хм.

Талкотт видел, что перед ним не тупая фермерша, не крепкая голландка, только и умеющая, что управлять телегой. Он подошел к ее товару, ущипнул мальчишку за загорелую щеку.

– Та-а-ак, миссис де Йонг, у вас прекрасный товар, и вид как надо. Да-да, очень хороший. Но вы поздновато приехали. Уж почти десять.

– О нет! – воскликнула Селина. – Нет, только не поздновато!

Услышав отчаяние в голосе женщины, он внимательно на нее посмотрел:

– Вот что я вам скажу. Ради вас я, наверное, все ж таки возьму половину. В такую погоду весь товар не продержится. Завянет, и мне будет его не продать… В первый раз приехали?

Селина вытерла лицо, влажное на ощупь, но почему-то холодное.

– В первый… раз.

Вдруг она почувствовала, что не может дышать, – вот ведь какая ерунда! С тротуара Талкотт крикнул работникам на складе:

– Джордж! Бен! Погрузите товар. Половину. Только лучшее. Завтра пришлю вам чек, миссис де Йонг. Неудачный денек вы выбрали для первого выезда, да?

– Вы хотите сказать, жаркий?

– Э-э-э, да и жаркий тоже. Но я имел в виду праздник. Лоточники в праздник не работают.

– Праздник?

– Вы разве не знали, что у евреев сегодня праздник? Нет? Ах ты, боже мой! Самый плохой день в году. Все еврейские лоточники сегодня в церкви, а остальные закупили еды на два дня. У тех, кто на этой улице торгует курами, клети стоят пустые до завтра. Так-то. Евреи больше всех в мире едят кур… Хм… Лучше поезжайте-ка домой, добрая женщина, и выбросьте что осталось в компост.

Упершись рукой в сиденье, она собралась было залезть на свою телегу и даже поставила ногу на втулку колеса. Стали видны ее изношенные боты, слишком большие для изящных маленьких ножек.

– Если вы покупаете мой товар только потому, что пожалели меня…

Гордость, унаследованная от Пиков.

– Я так дела не делаю. Не могу себе позволить, мэм. Дочка у меня на певицу учится. Сейчас она в Италии, Кэролайн моя, и денег туда надо – это страшно сказать! Все идет на дочку, все, что наскребу! Ну почти.

На лице Селины проступил румянец.

– В Италии! О мистер Талкотт!

Можно было подумать, что Селина видела Италию. С серьезным видом она стала его благодарить.

– Не стоит, миссис де Йонг. Я заметил, что ваши овощи оформлены в лучшем виде и все один к одному. И дальше будете так их связывать?

– Да. Я подумала, они тогда выглядят красивее… конечно, овощам ни к чему быть красивыми…

Запнувшись, она замолчала.

– Всегда связывайте их красиво и привозите сразу мне или с кем-нибудь присылайте. Мои покупатели желают, чтоб у них все было особенное. Вот так-то.

Селина подобрала вожжи, а он уже снова стоял в дверях, спокойный, невозмутимый, с незажженной сигарой во рту. Мимо Талкотта, грохоча, проезжали тачки, на мостовую перед ним со стуком выставлялись бочки и ящики, скрипели колеса, цокали копыта, отовсюду слышались крики.

– Мы теперь домой? – спросил Дирк. – Мы теперь домой? Я есть хочу.

– Да, детка.

В кармане у нее два доллара. Это за весь тяжелый вчерашний труд и за сегодняшний, если не считать предыдущие месяцы работы на износ. Два доллара в кармане черной ситцевой юбки.

– Мы перекусим перед дорогой. Выпьем молока с хлебом и сыром.

Было жарко. Селина сняла с сына шляпу, провела огрубевшей от работы рукой по его влажным, прилипшим ко лбу волосам.

– Было здорово, правда? – спросила она. – Настоящее приключение. Только подумай, каких хороших людей мы повстречали. Мистера Спанкнобеля, мистера Талкотта…

– И Мейбел.

Удивленно:

– И Мейбел.

Ей сразу захотелось его поцеловать, но она знала, что сыну это не понравится – слишком много в нем мальчишеского и голландского, и потому сдержалась. Она решила поехать сначала на восток и только потом на юг. Первюсу иногда удавалось продать овощи бакалейщикам на окраине в более поздний час. К тому же какое будет у Яна лицо, если она вернется домой с непроданной половиной товара! И что делать с неоплаченными счетами? Всего у нее было, наверное, около тридцати долларов. А долгов на все четыреста. И даже больше. В апреле Первюс купил рассаду с обещанием заплатить в конце сезона, осенью. Вот осень и пришла.

Селину охватил страх. Она сказала себе, что все от нервов и усталости. Ужасная была неделя. А теперь еще это. Жарко. Скоро они с Дирком приедут домой. Как там будет тихо и прохладно. Клеточки на кухонной скатерти. Ее чистенькая спальня с черной кроватью орехового дерева и комодом. Диван в гостиной с ситцевым покрывалом в сборку. Старое кресло на веранде с продавленным сиденьем, из которого пучками торчат нитки протертой ткани. Казалось, прошли годы с тех пор, как она это видела последний раз. Как там уютно и спокойно! Как надежно, желанно и неожиданно дорого ее сердцу! Не женское это дело. Что