Оппортунистка - Таррин Фишер

свою тележку и галопом мчусь к выходу из магазина. Шлепанцы хлопают о пятки на бегу.

Я достигаю дома в рекордное время. Моя соседка Роузбад стучит в мою дверь с луковицей в руке. Если она поймает меня, то втянет в двухчасовую одностороннюю беседу о своем Берти и о мучениях с подагрой. Я прячусь в кустах. Пять минут спустя она наконец сдается – к тому времени мои бедра болят от неудобного положения, и мне нужно в туалет.

Первое, что я делаю, зайдя к себе, это достаю фото Калеба из мусорки. Стряхиваю с него яичную скорлупу и прячу в ящике со столовыми приборами.

Через пятнадцать минут выхожу из дома, нервничая так сильно, что мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Поездка длиной в три квартала мучительна. Я ругаю саму себя и дважды чуть не сворачиваю обратно к дому. До парковки я добираюсь взвинченная до предела.

В кофейне темно-синие стены и мозаичные узоры на полу. Атмосфера здесь одновременно и напряженная, и депрессивная, и теплая. Поскольку всего в трех кварталах отсюда находится «Старбакс», сюда обычно ходит более серьезная публика – всякие самопровозглашенные творцы, которые мрачно сидят над своими макбуками.

– Привет, Ливия, – юный панк за стойкой машет мне рукой.

Я улыбаюсь ему. Проходя мимо доски с объявлениями, замечаю фотографию мужчины под прочими флаерами. Я подхожу ближе: мужчина на фото кажется мне знакомым. Под фотографией крупная надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» жирным шрифтом. Это мужчина из «Музыкального гриба» – тот самый, с зонтом!

Добсон Скотт Орчард

Дата рождения: 07.09.1960

Разыскивается за похищение, изнасилование и нанесение тяжких телесных повреждений

Особые приметы: родинка на лбу

Бородавка! Та самая родинка, о которой написано на плакате. Что бы случилось, пойди я с ним? Я встряхиваю головой, чтобы избавиться от непрошеных образов, и запоминаю номер внизу листовки. Если бы я не увидела Калеба в тот день, я могла бы позволить этому преступнику проводить меня до машины.

Но Добсон перестает занимать мои мысли в ту же секунду, как я вижу Калеба.

Он ждет меня за маленьким столиком в дальнем углу, рассеянно разглядывая столешницу. Подносит к губам белую фарфоровую чашечку – и я мгновенно вспоминаю, как он делал то же самое в моей квартире три года назад. Мое сердце начинает биться чаще.

Он замечает меня, когда я уже в паре метров от него.

– Привет. Я взял тебе латте, – говорит он, поднимаясь.

Он быстро оглядывает меня с ног до головы. Я прихорошилась перед встречей. Убрав со лба прядь темных волос, я улыбаюсь. Я так взволнована, что меня слегка потряхивает. Когда он протягивает мне руку, я колеблюсь с секунду, прежде чем ответить на его рукопожатие.

– Калеб Дрейк, – говорит он. – Я бы сказал, что обычно я представляюсь женщинам до того, как приглашаю их на кофе, но я этого не помню.

Мы неловко улыбаемся его ужасной шутке. Моя маленькая ладонь тонет в его огромной. Тепло его кожи ощущается так знакомо. Я на мгновение закрываю глаза, осознавая всю абсурдность ситуации.

– Оливия Каспен. Спасибо за кофе.

Мы садимся за стол. Я насыпаю себе сахара в кофе, наблюдая за его лицом: раньше он дразнил меня, что из-за сладкого кофе у меня заболят зубы. Он пьет горячий чай на английский манер. Тогда я думала, что это очаровательно и оригинально. И все еще думаю так, если честно.

– Так что ты сказал своей девушке? – спрашиваю я, делая глоток.

Я покачиваю ногой, удерживая туфлю на большом пальце ноги – когда мы были вместе, его это раздражало. Он смотрит на мою ногу: на мгновение мне кажется, что сейчас он схватит ее, чтобы остановить.

– Я сказал ей, что мне нужно время подумать. Ужасно говорить такое женщине, да?

Я киваю.

– В общем, она расплакалась сразу после этого, и я не знал, что делать.

– Мне жаль, – лгу я.

Мисс Клубничная Веснушка сегодня познала горечь отказа. Восхитительно.

– Итак, – говорю я, – ты потерял память.

Калеб кивает, опустив взгляд. Рассеянно вычерчивает пальцем круги на столешнице.

– Да, называется «избирательная амнезия». Врачи – все восемь штук – сказали мне, что это временно.

Я задумчиво втягиваю воздух сквозь зубы на слове «временно». Это может означать от «сколько окрашенные волосы сохраняют цвет» до «сколько длится вспышка адреналина». Пожалуй, я согласна на оба варианта. Я пью кофе с человеком, который раньше меня ненавидел; «временно» – необязательно плохое слово.

– Как это случилось? – спрашиваю я.

Калеб прочищает горло и оглядывается, как будто подозревает, что нас кто-то подслушивает.

– Что, слишком личное? – Я не могу сдержать смех.

Кажется странным, что он сомневается, рассказывать мне или нет. Когда мы были вместе, он рассказывал мне обо всем – делился даже тем, чем мужчины обычно стесняются делиться со своими девушками. Я все еще могу читать выражения его лица спустя все эти годы, и я вижу, что ему не хочется рассказывать подробности о своей амнезии.

– Не знаю. Мне кажется, стоит начать с чего-то попроще, прежде чем делиться темными грязными секретами. Например, с моего любимого цвета.

Я улыбаюсь.

– Ты помнишь свой любимый цвет?

Калеб качает головой. Мы оба смеемся.

Вздохнув, я беспокойно трогаю свою чашку с кофе. Когда мы только начали встречаться, я спросила, какой у него любимый цвет. Вместо того чтобы просто ответить, он заставил меня сесть в машину, заявив, что должен показать его.

– Это нелепо. Мне надо готовиться к тесту, – ныла я тогда.

Мы ехали двадцать минут: в машине играл ужасный рэп, который ему нравилось слушать. Наконец мы остановились у Международного аэропорта Майами.

– Вот это, – сказал он, показывая на огни вдоль взлетно-посадочной полосы, – и есть мой любимый цвет.

– Это же синий, – заметила я. – Зачем было ехать?

– Это не просто синий. Это аэропортово-синий, – возразил он. – Никогда его не забывай.

Я повернулась обратно к взлетно-посадочной полосе, изучая огоньки. Цвет был странный – как огонь, настолько горячий, что становится синим. Я подумала: и где мне найти блузку такого цвета?..

Сейчас я смотрю на Калеба: я это помню, а он – нет. Каково это, забыть свой любимый цвет? Или девушку, которая разбила тебе сердце?

Аэропортово-синий до сих преследует меня в воспоминаниях. Он стал для меня символом наших неудачных отношений и моей неспособности от них оправиться. Чертов аэропортово-синий.

– Твой любимый цвет – синий, – говорю я. – А мой – красный. Теперь мы лучшие друзья, так что выкладывай подробности.

– Синий так синий. – Он улыбается. – Я попал в автомобильную аварию.