Оппортунистка - Таррин Фишер

– Что мы делаем? – спрашивает он снова.

– Я…

Я смотрю в окно, отчаянно желая сбежать. Он пытается заставить меня говорить о своих чувствах – а я не способна на это со всей своей ложью. Несмотря на страх темноты, я выскакиваю из машины.

– Куда это ты направилась? – спрашивает он требовательно, открывая дверь и следуя за мной.

Я не успеваю закрыть дверь: он подходит ко мне и преграждает дорогу. Я пытаюсь обойти его, но он прижимает меня к двери своим телом, уперев руки по обе стороны от моей головы. Мы стоим лицом к лицу. Он явно зол.

– Что. Мы. Делаем? – спрашивает он снова.

Я извиваюсь, но бежать некуда. Я кладу руки ему на грудь. Почему он вообще пытается это из меня выдавить? Клянусь, это все тот же Калеб, а не милый, нежный олененок, с которым я имела дело в последнее время.

– Ладно, ладно! Но сначала тебе нужно перестать вторгаться в мое личное пространство…

Он отстраняется на несколько сантиметров, и я пользуюсь этим, чтобы поднырнуть у него под рукой.

Игнорируя его оклик, я концентрируюсь на том, чтобы продолжать идти. Я направляюсь в полную темноту, но это лучше, чем альтернатива. Мне нужно подумать. Я иду, пока не перестаю слышать шум машин на трассе. Я в лесу – нет, я в апельсиновой роще. Я узнаю запах белых цветов, усыпавших деревья: они пахнут как Калеб, конечно, потому что все в моей чертовой жизни должно касаться Калеба. Я пинаю дерево.

Я слышу шаги за своей спиной, так что останавливаюсь. Раз так вышло, можно и рассказать ему все прямо сейчас. Я расправляю плечи и готовлюсь к ссоре.

Калеб выходит из темноты, как прекрасный призрак. Увидев меня, он останавливается. Мы смотрим друг на друга, и я скрещиваю руки на груди.

– Что мы делаем? – повторяю я его вопрос. – Я пытаюсь сбежать от своей несчастной одинокой жизни. Я… – Я делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить: – Я – лгунья и плохой человек. Я солгала тебе, я…

Ровно за три секунды Калеб сокращает расстояние между нами. Прижимает меня к дереву – я охаю от неожиданности. Его лицо – в нескольких сантиметрах от моего, его руки упираются в ствол дерева, отрезая мне пути побега.

– Прекрати, – говорит он. – Просто прекрати.

Я смотрю ему в глаза. Затем отвожу взгляд. Почему с ним так сложно? Я просто хочу уже рассказать ему все…

– Смотри на меня, – требует он.

Я смотрю.

– Ты ищешь оправдания и играешь со мной в игры, – произносит он.

– Нет, я…

– Да. Играешь. Меня не волнует, что ты сделала. Просто скажи мне, что ты чувствуешь.

Он кажется таким сердитым. Я вжимаюсь в дерево, пока не начинаю чувствовать, как кора впивается мне в спину. Он хочет честного ответа, но я почти уверена, что для этого надо быть честным человеком. Я облизываю губы и думаю… думаю. У меня миллион мыслей в день, и все они – о Калебе. Все, что мне нужно, – это высказать одну из них вслух.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Он не выглядит удивленным.

– Что еще?

Его губы – все, что я вижу. Такие чувственные и пухлые. Дыхание становится предательски частым.

Если я наклонюсь еще немного вперед, наши губы соприкоснутся. Но по опыту знаю: он не даст мне того, что я хочу, пока я не дам ему то, что хочет он.

Мое упрямство дает о себе знать. Я отворачиваюсь. Но он возвращает мою голову в прежнее положение, надавив пальцем на подбородок.

– Оливия… – предупреждает он.

Его глаза вот-вот просверлят во мне дыры. Я чувствую кончиками пальцев жар его груди: его сердце бьется так же часто, как мое.

– Скажи это, Оливия. Хоть раз – просто скажи это, черт побери.

Он выжидающе смотрит на мои губы. Я думаю о том, чтобы снова соврать. Мне не нравится его внезапная прямота. Меня полностью устраивало играть в игры.

– Я хочу… чтобы ты… – я ищу верное слово, но не могу найти его. – Может, ты сначала поцелуешь меня, а уж потом посмотрим, что я чувствую?

Он высовывает кончик языка между зубами. Смотрит на мой рот, словно размышляя. Я с трудом держусь на ногах. Он перемещает руки – одно предплечье теперь упирается в дерево над моей головой, а другая рука обвивает меня за талию.

Мы стоим лицом к лицу, соприкасаясь лбами. Я тяжело и часто дышу в предвкушении. Я вся сплошное клише – бабочки в животе, щекотка и жар, сливающиеся в сильнейшее желание, которое я когда-либо ощущала.

Я комкаю в пальцах его футболку.

– Чего ты ждешь?

Глупый любитель рыжих!

Он прищуривается, и я хочу зацеловать морщинки в уголках его глаз. Голос его звучит хрипловато и уязвимо, когда он говорит:

– Если я поцелую тебя, то уже не остановлюсь.

Я закрываю глаза. Это угроза, но хорошая.

– А я и не стану просить тебя остановиться, – шепчу я ему в губы.

В тот момент, когда я чувствую прикосновение его губ к своим, я хочу умереть. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, прежде чем отстраниться. Убрав руки с его груди, я обнимаю его за шею.

– Ты сказал, больше никаких игр.

Он улыбается мне в губы. Я стою на цыпочках, прижимаясь к нему. Один нежный поцелуй… второй… еще один легкий укус; его поцелуи похожи на него самого. Он любит дразнить, чередуя быстрый и медленный темп, жесткость и мягкость. Я уже почти привыкла к его ритму, когда его язык скользит мне в рот. Я постыдно ахаю. Он улыбается снова, и это так сексуально, что я целую его активнее.

Еще несколько невесомых поцелуев, а потом он атакует в полную силу. Наши рты сталкиваются, как две яростные грозовые тучи. Его руки движутся вверх по моему животу.

Я атакую в ответ, потому что я тоже зла. Я целую его за все то время, когда мне не удавалось его поцеловать, и за все то время, когда он целовал Леа вместо меня. Я целую его, потому что я все разрушила, а могла бы целоваться с ним вот так каждый день. Он отстраняется, чтобы поцеловать чувствительное место в основании шеи.

– Оливия, – говорит он мне на ухо.

Меня пробирает дрожь. Когда его голос становится таким низким, я знаю, что он серьезен. Мы оба тяжело дышим.

– Ты любишь меня?

Я замираю. Мурашки бегут по спине. Он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

Я знаю, что, если