Послеполуденная Изабель - Дуглас Кеннеди

в 19:45. В сумке на плече валялись толстовка как защита от кондиционера и пачка сигарет «Голуаз» из картонной коробки, что я купил в модном табачном магазине на Мэдисон-авеню в районе 50-х улиц. Я управился с темпурой, нырнул в сабвей и вернулся на юг, на 86-ю улицу. Кинотеатр The New Yorker располагался в шикарном старинном дворце с маркизой в стиле ар-деко, роскошным интерьером и балконом, где разрешалось курить. Двойной сеанс всегда стоил три доллара. Тем вечером показывали «Это убийство, моя милочка» с Диком Пауэллом и «Стеклянный ключ»: два кинематографических раритета по сценариям Чандлера. Зал был полупустым. Я занял место в первом ряду на балконе. Закурил «Голуаз» и развернул свежий номер газеты «Нью-Йорк таймс». У меня за спиной раздался голос:

– Мужчина, который курит «Голуаз» и не носит темные очки в помещении.

Я обернулся и оказался лицом к лицу с женщиной примерно моего возраста. Каштановые волосы, карие глаза, умная улыбка, красивая в спокойной сдержанной манере. Я улыбнулся в ответ.

– Не хотите угоститься моей «френчи»? – предложил я.

– По словам моего отца – гордого душевнобольного ветерана морской пехоты Соединенных Штатов, – у солдат слово «френчи» обозначало презерватив.

– Мой отец тоже был подбитым морпехом, но как строгий баптист из Индианы он никогда не занимался сексом во время войны.

– Но хотя бы один-то раз после войны это явно случилось.

– Может быть, и два.

– Уверен?

– Ну, я единственный ребенок в семье.

– Становится все интереснее.

Свет погас.

– Спасибо за «френчи», – сказала она, легонько коснувшись моего плеча.

«Это убийство, моя милочка» казался дико устаревшим; второсортный фильм-нуар с ужасающей актерской игрой. Я следил за сюжетом, но меня больше занимала словесная дуэль с соседкой.

– Ну, это определенно не «Глубокий сон», – объявила она, когда пошли титры.

– Да уж, сходства маловато, – сказал я, когда зажегся свет.

– Значит, такой же киноман? – спросила она.

– Когда позволяет время.

– А когда не позволяет?

– Зарыт в книги по юриспруденции.

– Есть вещи и похуже, где можно быть зарытым.

– Например?

– Бальзамирование. Предпринимательство. Учет затрат. Актуарный анализ. Проктология. Не возражаешь, если я украду еще одну твою «френчи»?

– Только если скажешь свое имя.

– Ребекка. А твое?

– Сэм.

– Сэм с шикарными французскими сигаретами. Попробую угадать: ты покупаешь их в Париже, где жил несколько месяцев, прежде чем вернуться домой, чтобы по-американски заняться делом.

– Спасибо, что свела меня к культурному клише.

– Разве не Джордж Оруэлл заметил, что все клише в основе своей истинны?

– Хорошая цитата. И позволь мне угадать: ты училась в Саре Лоуренс, или в Хэмпшире, или еще в каком-то крутом колледже искусств, а теперь работаешь в очень литературном и слишком умном журнале вроде «Парижского обозрения» или «Нью-Йоркского книжного обозрения».

В зале приглушили свет перед началом следующего фильма.

– Я юрист.

И это оказалось истинной правдой, как я узнал позже в дайв-баре Tap-A-Keg на углу Бродвея и 83-й улицы, куда она привела меня после кино. Ребекка Уилкинсон выросла в Небраске, дочь профессора литературы, которого сослали из Новой Англии в университет штата. Ее мать была уважаемой местной поэтессой, но десять лет назад (когда Ребекке было десять) у нее случился серьезный нервный срыв, и с тех пор она стала завсегдатаем психиатрических клиник.

– Отец пьет, у мамы срывы, я единственный ребенок. Все кончилось тем, что я сбежала.

Нью-Йорк всегда был ее мечтой. Выходом из провинции и семейного отчаяния. Ее маяком. Она получила стипендию в Барнард-колледже, где на редкость преуспела. И добилась стипендии на юридический факультет Колумбийского университета. По окончании учебы ей предложили пять разных должностей в ведущих юридических фирмах. Она выбрала «Миллбанк, Риттер и Кейдж», где наряду с обслуживанием корпоративных клиентов высокого уровня занимались социально ориентированной работой на общественных началах.

– Поскольку я работаю там только первый год, пока еще ни одно интересное дело о смертной казни или судебном преследовании кракеров за институциональный расизм в Алабаме не попало на мой стол. Изучаю корпоративные правила и все такое. И получаю деньги. Ты же знаешь, как это бывает: играешь в их игру как коллега в течение восьми лет, создаешь свою клиентскую базу, накапливаешь рабочие часы, выставляя себя трудоголиком, к тридцати пяти годам становишься партнером и начинаешь мозговать, что хочешь сделать со своей жизнью.

– И что ты хочешь сделать со своей жизнью?

– Стать великим адвокатом-крестоносцем своего времени. Освободить осужденных мужчин и женщин от судебных ошибок. Раскрыть крупные корпоративные преступления. Утереть всем нос. Встретить мужчину своей жизни и завести пару детей, но все равно продолжать полноценную и головокружительную карьеру. Может быть, взять творческий отпуск на полгода и пожить в Париже, как ты это сделал. И прежде чем подписаться на партнерство, как это сделала я. Если я вдруг объявлю своим работодателям, что хочу сбежать с тобой в Париж на полгода… au revoir, моя должность партнера. Но, возможно, мне следует отказаться от нее. И жить на рю… назови какую-нибудь улицу в Париже.

– Рю Бернар Палисси.

– Опиши мне ее: внешний вид, размеры, здания и магазины, окрестности…

Я постарался сделать это, не намекая ни на что личное, связанное с этим местом. На что она заметила:

– Значит, женщина, в которую ты был влюблен, живет там?

– Я разве что-нибудь говорил о любви?

– Тебе и не нужно говорить.

– Я настолько прозрачен?

Легкое пожатие плечами, еще одна ироническая улыбка.

– Насколько это серьезно?

– Это было притяжение. Страстное.

– Было? Значит, все кончено?

– Все кончено, – ответил я и тотчас подумал: неужели я только что сказал полуправду, ложь? Или, возможно, это стремление обойти тихую боль, которой окутаны мысли об Изабель? Мило болтая с Ребеккой вот уже около тридцати минут, неужели я строил эмоциональный маршрут побега? Не часто ли мы влюбляемся, потому что пришло время… и потому что хотим залечить раны страсти, которая обернулась не так, как хотелось… Впрочем, как подсказывал мой недавно приобретенный опыт, в делах сердечных повествование всегда отклонялось от желаемого курса.

– По-настоящему кончено? – спросила Ребекка.

– Когда такое заканчивается по-настоящему?

– И то верно.

Мы выпивали в том баре до двух часов ночи, разговор шел легко, и мы были на одной волне, что одновременно бодрило и возбуждало. Никогда не стоит недооценивать эротический заряд умной беседы с кем-то, кто вам сразу приглянулся и отвечает вам взаимностью. Она намекнула, что совсем недавно у нее закончились какие-то серьезные отношения.

– Я прошла той же дорогой, что и ты. Для меня это билет в один конец, к сильной изжоге. Но, как и ты, я не стану ничего говорить… во всяком случае пока. За исключением того,