Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес

Его толчки стали еще быстрее, ритмичнее, глубже. Я чувствовала, как он весь напрягся, от литых мышц на спине до кончиков пальцев, впившихся в мои бедра.

С протяжным криком, полным животного экстаза, я сорвалась в бездну. Вспышка слепящего белого света взорвалась за закрытыми веками. Мое тело выгнулось, содрогаясь в долгих, мощных спазмах оргазма, судорожно сжимая его плоть внутри себя.

Цзян Хаоян издал глухой, звериный рык. Он вбился в меня в последний, самый глубокий раз, замерев на долю секунды, и его горячее семя обжигающим, пульсирующим потоком излилось глубоко в мое лоно, смешиваясь с моей кровью.

Мужчина навалился на меня всей тяжестью своего крупного, покрытого испариной тела, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его сердце колотилось о мою обнаженную грудь так сильно, словно хотело пробить ребра. Он прерывисто, тяжело дышал, опаляя мою кожу.

В зале воцарилась оглушительная тишина.

Золотой Будда смотрел на нас, покрытых потом, кровью и грехом, распластанных на его священном мраморе.

Но мне было все равно на богов.

Цзян Хаоян медленно приподнялся на локтях. Его глаза, все еще подернутые дымкой безумного наслаждения, встретились с моими. В них больше не было борьбы. Верховный Жрец умер на этом алтаре, принеся в жертву свою святость ради демоницы.

Его пальцы нежно коснулись моей щеки, убирая прилипшую влажную прядь.

И глядя в его потемневший, одержимый взгляд, я с пугающей ясностью поняла, что эта золотая комната только что стала нашей общей клеткой. И этот павший святой никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит меня из нее живой.

Глава 18

Пробуждение не принесло облегчения. Оно накатило медленно, словно тяжелая, темная волна, выносящая на берег обломки кораблекрушения.

Первым, что я ощутила, был запах. Густой, одурманивающий аромат горного сандала больше не казался чистым и возвышенным. Теперь к нему примешивался тяжелый мускус мужского тела, сладковатый запах моей собственной крови и нечто неуловимо темное — запах искаженной духовной ци.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались слишком тяжелыми. Тело, лишенное демонической поддержки и вынужденное принять всю сокрушительную мощь Верховного Жреца, представляло собой один сплошной сгусток тупой, ноющей боли. Низ живота тянуло, на бедрах горели следы его жестких пальцев, а шея саднила от исступленных укусов.

Я лежала не на холодном мраморе у ног золотого Будды. Моя спина утопала в невероятно мягком, прохладном шелке. Под ним угадывалась твердая, вечная поверхность ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита. Хаоян перенес меня в спальню, пока я находилась в беспамятстве после того, как мой разум не выдержал напряжения и провалился в темноту.

Мои запястья...

Воспоминание о разорванных священных четках, врезающихся в плоть, заставило меня резко дернуться, с губ сорвался тихий стон.

— Тише, — произнес голос, от которого вибрация прошла по самым моим костям.

Он прозвучал совсем рядом. Не сверху и не от алтаря. Он был здесь, на ложе.

Я с трудом разлепила ресницы. Полумрак спальни, освещенный лишь мягким мерцанием багровых рун Абсолютного Удержания на дверях, казался густым, как чернила.

Цзян Хаоян лежал рядом со мной.

Он опирался на локоть, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Расстояние между нами было ничтожным — я чувствовала жар, исходящий от его обнаженной груди.

Но потрясло меня не его присутствие, а то, как он смотрел.

Я ожидала увидеть раскаяние, готовилась к тому, что Верховный Жрец, осознав глубину своего падения и нарушение обета целомудрия, будет рвать на себе волосы, читать сутры очищения до кровавой пены на губах или попытается убить меня, чтобы стереть свой грех. Я помнила его окровавленную спину, когда он наказывал себя лишь за мысль обо мне.

Но в глазах мужчины не было ни капли сожаления.

Тот внутренний конфликт, который разрывал его на части все эти недели, исчез без следа. Его взгляд был пугающе спокойным, кристально ясным, но это была ясность глубоководной впадины, куда никогда не проникает солнечный свет. Черные омуты его зрачков поглотили светлую радужку. В них застыла абсолютная, монументальная уверенность безумца, нашедшего свою истину.

— Твои меридианы истощены, — его голос был нежным, почти бархатным, лишенным той звенящей, ледяной стали, к которой привык праведный мир. Он говорил со мной так, словно мы были любовниками тысячу лет. — Я влил в тебя немного своей ци, чтобы остановить кровотечение. Боль скоро утихнет.

Его свободная рука медленно поднялась и коснулась моего лица. Длинные пальцы нежно убрали сбившуюся прядь волос с моего лба, заправляя ее за ухо. От этого простого жеста меня пробила крупная дрожь.

Я попыталась отодвинуться, но обнаружила, что ледяных пут больше нет. Мои руки были свободны. Я скосила взгляд на свои запястья. Глубокие порезы от сандаловой нити были покрыты мерцающей, полупрозрачной мазью из духовных трав, которая приятно холодила кожу, затягивая раны прямо на глазах.

Верховный Жрец исцелил меня. Своей собственной, драгоценной энергией, которую должен был беречь для поддержания барьеров горы Цинлун.

— Ты... — мой голос сорвался на хрип, во рту пересохло. — Ты понимаешь, что ты наделал?

Я ждала, что он отведет взгляд, что в нем проснется хотя бы тень монаха, который еще вчера проповедовал чистоту Дао.

Но уголок его губ лишь едва заметно дрогнул, складываясь в подобие улыбки. Это была страшная улыбка — безмятежная улыбка падшего божества, любующегося руинами своего храма.

— Я принял свою судьбу, Чжэн Хуаньси, — произнес он, и его пальцы скользнули по моей щеке вниз, к изгибу шеи, задерживаясь на багровом синяке — следе его собственных губ. Он провел по нему большим пальцем с нескрываемым, собственническим удовольствием. — Я перестал сопротивляться. Это отнимало слишком много сил, которые я теперь могу потратить на тебя.

Я замерла, почти перестав дышать.

— Твое Дао... — начала я, пытаясь нащупать остатки его рассудка.

— Мое Дао было иллюзией, — перебил он ровным, непререкаемым тоном. Он чуть подался вперед, нависая надо мной. Его волосы, больше не стянутые нефритовой заколкой, рассыпались по его плечам и коснулись моего лица шелковым водопадом. — Тысячи лет патриархи твердили, что путь к бессмертию лежит через отказ от земного. Они лгали. Истинное бессмертие... оно здесь. В этой комнате, в твоей крови на моих руках.

Он поднял свою левую ладонь. Порез от ритуального ножа, которым он начертал кровавые печати на дверях, затянулся, оставив лишь тонкий, бледный шрам.

— Я искал пустоту, но Небеса оказались милосерднее, чем я думал. Они послали мне тебя,