Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Он медленно, неохотно отпустил мои прижатые к алтарю руки.
Я рухнула на колени, сползая по резному дереву стола, судорожно хватая ртом воздух, и обхватила плечи дрожащими руками.
Идеальный мужчина сорвался в безумие. Нефрит раскололся, обнажив под собой тьму, которая была гораздо страшнее моей собственной.
И я поняла, что мой настоящий ад только начинается.
Глава 17
Воздух в Павильоне Одинокой Луны был густым от пролитой крови, сожженного сандала и того невыносимого, животного напряжения, что искрило между нами.
Я сидела на полу, прижимаясь спиной к резному дереву алтаря предков, и тяжело дышала. Мои губы горели от его безжалостного поцелуя, а сердце билось так, словно хотело проломить ребра.
Цзян Хаоян стоял надо мной. Его светлые глаза, теперь затопленные тьмой, блуждали по моему лицу, считывая каждый оттенок моего страха и проснувшегося демонического голода. Он был подобен натянутой тетиве лука, готовой вот-вот лопнуть.
Внезапно его взгляд переместился. Он посмотрел поверх моей головы, туда, где на столе высились деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов, основателей Храма Белого Лотоса. Тех, кто всю жизнь проповедовал чистоту Дао и отказ от мирских страстей.
Его челюсти сжались так сильно, что под кожей перекатились желваки.
Осквернять их память своей похотью прямо у их подножия было немыслимо даже для него — человека, который только что добровольно рухнул в бездну.
Мужчина резко наклонился и прежде чем я успела издать хотя бы звук протеста, его сильные руки подхватили меня, отрывая от пола. Я оказалась прижатой к его груди, чувствуя сквозь тонкий лен его рубахи бешеный стук его сердца.
— Что ты... пусти! — я попыталась вырваться, слабо ударив кулаками по его плечам, но он даже не пошатнулся.
Он не ответил. Развернувшись, Цзян Хаоян понес меня прочь от алтаря, в самую глубину Павильона Одинокой Луны, туда, где за тяжелыми бархатными портьерами скрывался главный зал для созерцания.
Портьеры разлетелись в стороны от одного порыва его взбесившейся ци.
В центре утопающего в полумраке зала, освещенного лишь мерцанием магических светлячков, возвышалась исполинская статуя Будды. Вылитое из чистого золота божество сидело в позе лотоса, опустив полуприкрытые глаза в вечном, бесстрастном созерцании суетного мира. Его лик источал абсолютный покой, который сейчас казался жестокой, злой насмешкой над тем чудовищным штормом, что бушевал в душе Верховного Жреца.
Хаоян подошел к подножию статуи. Постамент был вырезан в форме гигантского распустившегося лотоса из белого мрамора.
Мужчина не стал бережно опускать меня, вместо этого он бросил меня на холодный камень постамента.
Я болезненно охнула, когда моя спина ударилась о мрамор, и инстинктивно попыталась отползти назад, упираясь лопатками в прохладные золотые пальцы ног гигантского Будды. Бежать было некуда, кровавые печати Абсолютного Удержания на дверях отрезали этот зал от всей Поднебесной.
— Хаоян, остановись, — мой голос предательски дрожал. Я видела, как он медленно, не сводя с меня потемневшего взгляда, приближается. — Ты Верховный Жрец. Ты стоишь перед лицом своего божества. Если ты сделаешь это... пути назад не будет. Небесная Кара сожжет твои меридианы!
— Небеса покинули этот павильон в тот миг, когда я впустил в него тебя, — его голос был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого рыка.
Мужчина опустился на колени прямо передо мной, на белый мраморный лепесток, запирая меня в ловушку между своим напряженным телом и холодным золотом статуи.
Его рука потянулась к моей шее. Я вжалась в божество, в панике зажмурившись, ожидая удара или удушья, но его длинные пальцы не причинили боли. Они лишь грубо и властно вцепились в ворот моей грубой серой рубахи.
Резкий рывок.
Дешевая ткань разорвалась с жалобным треском, обнажая мои ключицы, плечи и бледную кожу груди, мгновенно покрывшуюся мурашками от холода зала и первобытного ужаса.
Я ахнула, судорожно скрещивая израненные руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыться. Мои запястья все еще кровоточили после того, как я пыталась вырваться из его ледяных пут.
— Не смей прятаться от меня, — прошептал он, и его руки жестко перехватили мои запястья, без усилий разводя их в стороны.
Его взгляд обжег мою обнаженную кожу. В этом взгляде было столько голода, столько изломанного, больного обожания, что мой внутренний демон, спавший под печатями, встрепенулся, отвечая на эту темную энергию.
Я дернулась, пытаясь высвободить руки, но его хватка была железной.
— Пусти! Ты не в себе!
И тогда Цзян Хаоян сделал то, от чего кровь застыла в моих жилах.
Одной рукой он намертво вжал оба моих запястья в мрамор над моей головой. А свободной — медленно потянулся к своей собственной шее. Там, на широкой груди, поверх безупречно белой ткани одеяний, покоились его священные четки из тысячелетнего горного сандала. Великий артефакт, который он не снимал ни днем, ни ночью. Символ его веры, его абсолютной чистоты, его статуса. Каждая деревянная бусина была напитана десятилетиями его светлых молитв.
Его пальцы сжались на прочной шелковой нити четок.
Он дернул.
Нить с глухим треском разорвалась. Несколько сандаловых бусин со звоном покатились по мраморному постаменту теряясь во тьме зала.
Это было святотатство, за которое в праведном мире карали отсечением головы. Он сам, своими руками, уничтожил символ своей веры.
Не дав мне опомниться, мужчина грубо свел оба моих израненных запястья вместе над моей головой, прижимая их к золотому основанию статуи, и в несколько стремительных, жестких движений обмотал их остатками священных четок, стягивая узлом.
Святая аура исходящая от сандалового дерева, обожгла мою демоническую кожу. Я зашипела сквозь стиснутые зубы от острой боли, выгибаясь на мраморе.
Но Цзян Хаоян мгновенно накрыл связанный узел своей горячей ладонью. Его искаженная, потемневшая ци хлынула в четки, подавляя их святость, превращая орудие праведности в цепи моего пленения, которые больше не обжигали, а лишь надежно фиксировали меня.
Он навис надо мной, его лицо было в цуне от моего. Дыхание, обжигающее и прерывистое, смешивалось с моим. Огромный золотой Будда безмолвно смотрел на нас сверху вниз, безразличный к падению своего лучшего слуги.
— Я молился десять лет, чтобы избавиться от желаний, — прохрипел Цзян Хаоян. Его голос дрожал от напряжения, готового разорвать его плоть. Пальцы свободной руки глубоко зарылись в мои спутанные волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза.
В этих черных омутах бушевал настоящий ад.
— Но ты за один день стала моей единственной
