Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Он смотрел на мои губы. Его грудь, обтянутая тонкой тканью рубахи, тяжело и прерывисто вздымалась. Жар, исходящий от него, плавил Морозный Нефрит подо мной, превращая его из орудия пытки в ложе для грехопадения.
— Ты чувствуешь это? — его голос был глухим, бархатным, от него по моей спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Он не спрашивал, а утверждал.
Мужчина подался вперед. Расстояние между нашими лицами сократилось до ничтожного цуня. Я чувствовала его дыхание на своей щеке.
Моя рука, все еще соприкасающаяся с его рукой на пиале, задрожала. Я должна была оттолкнуть его. Должна была плюнуть ему в лицо, ударить, проклясть. Но демоническая природа внутри меня пела, упиваясь его падением. Видеть, как самый чистый мужчина этого мира ломается ради меня, сгорает в огне собственного вожделения — это был наркотик, от которого невозможно отказаться.
— Я чувствую лишь то, что ты жалок, Жрец, — прошептала я, но мой голос предательски дрогнул, выдавая то, как сильно колотится мое сердце.
— Возможно, — он не стал отрицать. Его свободная рука, до этого опиравшаяся на ложе, поднялась. Горячие пальцы зарылись в мои спутанные волосы у самого затылка. Хватка была жесткой, властной, не терпящей возражений.
Он слегка потянул, заставляя меня запрокинуть голову, обнажая беззащитную линию шеи.
— Но если я жалок, то кто тогда ты, Чжэн Хуаньси? — его губы оказались в миллиметре от моей кожи, прямо над бьющейся жилкой. — Демон, который дрожит от прикосновения монаха.
— От холода... — попыталась солгать я, закрывая глаза.
— Лжешь, — выдохнул он прямо мне в шею.
Пиала выскользнула из наших рук. Она не разбилась, упав на край ложа, но духовный отвар пролился на нефрит, моментально превратившись в ледяную корку.
Освободившейся рукой Цзян Хаоян перехватил мое запястье, прижимая его к камню рядом с моей головой. Он навис надо мной целиком. Его тело не касалось моего, разделенное слоями одежды и моим белым халатом, но я чувствовала каждую линию его напряженных мышц.
Это была не просто физическая близость. Это было противостояние двух аур, которые ненавидели друг друга, но не могли разорвать связь.
Он медленно, мучительно медленно провел носом по линии моей челюсти, вдыхая мой запах так, словно это был кислород, а он умирал от удушья. Его губы едва ощутимо касались моей кожи — не поцелуй, а обещание, от которого внутренности скручивались в тугой узел.
Я задыхалась. Моя левая рука и обе ноги все еще были скованы льдом, но даже если бы я была свободна, я вряд ли смогла бы сейчас ударить его. Оцепенение, вызванное этой первобытной, животной магнетикой, было сильнее любых заклинаний.
— Что ты собираешься со мной делать? — выдавила я, когда его губы остановились у уголка моего рта.
Цзян Хаоян замер. Его глаза, темные и пугающие, встретились с моими.
В них не было пощады.
— Я собираюсь очистить тебя, — прошептал он, и в его словах прозвучала такая фанатичная, пугающая вера в собственное безумие, что мне стало по-настоящему страшно. — Я выжгу твою тьму. Сантиметр за сантиметром. Я заставлю тебя забыть, кем ты была. Забудешь империю демонов. Забудешь кровь. Забудешь всё.
Он сжал мое запястье сильнее.
— В этом мире для тебя останутся только эти стены. И я.
Мужчина резко отстранился, словно его ударило током. Воздух между нами с шипением заполнил образовавшуюся пустоту.
Цзян Хаоян поднялся на ноги. Его грудь ходила ходуном. Он посмотрел на пролитый отвар, затем на меня. Ледяная маска вновь начала сковывать его лицо, но теперь она была покрыта трещинами, сквозь которые сочился яд одержимости.
— Завтра я принесу новую порцию, — бросил он, отворачиваясь.
Мое правое запястье вновь обдало холодом — невидимые ледяные путы вернулись на место, намертво приковывая меня к ложу.
Он подошел к дальней стене, опустился на колени перед алтарем и закрыл глаза, складывая руки в мудру созерцания. Верховный собирался медитировать в этой же комнате, запертый вместе со мной за кровавыми печатями, вдыхая один и тот же воздух, пропитанный нашим общим безумием.
Я осталась лежать на Морозном Нефрите. Холод снова начал впиваться в кости, но там, где его пальцы касались моей кожи, всё еще горел обжигающий, невыносимый огонь.
Золотая клетка захлопнулась. И я с пугающей ясностью поняла, что Верховный Жрец не просто удерживает меня здесь силой. Он начал плести паутину, в которой мы оба будем барахтаться, пока один из нас не сожрет другого без остатка.
Глава 16
Время в Павильоне Одинокой Луны утратило свой смысл. Лишенные солнечного света, спрятанные за наглухо закрытыми резными ставнями и багровой вязью кровавых печатей, мы оказались выброшены за пределы течения Дао.
Я не знала, сколько дней прошло с тех пор, как Цзян Хаоян запер меня здесь. Два? Пять? Неделя?
Моим единственным мерилом времени стало биение его сердца и монотонный звон сандаловых четок, которые он перебирал, сидя в позе лотоса у алтаря. Щелк. Щелк. Этот звук, прежде символизировавший его отрешенность от мира, теперь превратился в отсчет ударов моего собственного страха.
Морозный Нефрит вытягивал из меня крохи тепла. Духовные путы из ледяной ци на моих запястьях и лодыжках стали казаться частью моего собственного тела — тяжелой, обжигающе-холодной второй кожей. Цзян Хаоян снимал их лишь на время, чтобы напоить меня духовным отваром из зерен лотоса.
Но эти моменты "свободы" были страшнее любых оков.
Каждый раз, когда он подходил к ложу, воздух сгущался. Он не произносил ни слова, но его взгляд, темный, лихорадочный и поглощающий, ощупывал мое лицо, шею и ключицы, выглядывающие из-под белого шелка его же халата. В эти мгновения я понимала, что стоит мне сделать одно неверное движение, выказать каплю слабости или, наоборот, чрезмерной дерзости — и его хрупкий самоконтроль рухнет окончательно.
Он кормил меня с рук, и каждый раз, когда наши пальцы соприкасались, между нами вспыхивало то самое болезненное, отравленное электричество. Моя запечатанная тьма откликалась на его изломанный свет, и от этого осознания меня тошнило. Я ненавидела его за то, что он пленил меня, но еще больше я ненавидела свое собственное демоническое естество, которое упивалось его одержимостью.
«Если я останусь здесь, я сойду с ума вместе с ним, — эта мысль пульсировала в висках непрерывно. — Он не отдаст
