Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Я замерла, не смея даже дышать.
Порыв ветра колыхнул шелковые занавеси, и ткань скользнула в сторону. Я наконец смогла рассмотреть его.
Он был пугающе, невыносимо идеален. Многослойные одежды цвета первого снега лежали вокруг него безупречными складками, не испорченные ни единой пылинкой. Длинные черные волосы, перехваченные простой, но явно бесценной нефритовой заколкой, струились по спине. Тонкие, аристократичные черты лица казались высеченными из мрамора величайшим мастером: высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы, плотно сжатые в линию.
В его длинных, изящных пальцах мерно перекатывались четки из темного сандалового дерева.
Щелк. Щелк. Звук сталкивающихся бусин отдавался в моей голове.
Мужчина медленно открыл глаза. Светлые, почти прозрачные радужки смотрели прямо на меня. В них не было ничего человеческого — ни капли сострадания к израненной, грязной оборванке, ввалившейся в его святилище. Взгляд божества на жалкое насекомое.
— Как ты прошла сквозь барьер? — его тонкие губы едва дрогнули, но голос заполнил все пространство комнаты, давя на плечи невидимой тяжестью.
Я судорожно сглотнула. Если я заговорю, если начну оправдываться — он раскусит меня в два счета. Демоническая гордость, остатки которой еще жили в этом теле, или малейшая фальшь в тоне выдадут меня.
Действовать нужно было быстро. Я вспомнила свой план. Раненая, немая служанка. Жертва обстоятельств.
Вместо ответа я издала сдавленный, жалкий всхлип, сотрясаясь всем телом, и изо всех сил ударилась лбом о гладкие доски пола. Раз, другой. Я вложила в этот жест весь свой неподдельный страх перед смертью, всю ту боль, что разрывала мои запечатанные меридианы. Я поползла к нему, оставляя на идеальном полу влажный след из грязи, дождевой воды и собственной крови, сочащейся из ссадин.
Щелк. Щелк. Четки в его руках замерли.
Я остановилась в нескольких чи от края его возвышения. Ближе подползать было нельзя — его духовная аура просто раздавила бы меня. Я сжалась в комок, обхватив плечи дрожащими руками, и подняла на него взгляд полных слез глаз. Я беззвучно открывала и закрывала рот, словно пыталась что-то сказать, но из горла вырывалось лишь мычание и хрип, указывая свободной дрожащей рукой в сторону дверей, откуда пришла.
«Помоги. Спаси. Умоляю».
Я транслировала это всем своим существом. Моя грязная, перепачканная рука застыла в воздухе, словно моля о милосердии.
Цзян Хаоян смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось маской холодного нефрита. Я чувствовала, как его духовное чутье скользнуло по мне — прохладное, невесомое касание, изучающее мою суть. Сердце пропустило удар. Увидит ли он печати? Почувствует ли демоническую скверну под слоем грязи?
Мгновение тянулось вечность. Дождь барабанил по крыше храма, словно отсчитывая последние удары моего сердца.
— Смертная, — наконец произнес он. Слово прозвучало как констатация факта. Ни презрения, ни жалости. — Твои меридианы закрыты, а тело полно скверны мирских недугов.
Я мысленно выдохнула, едва не потеряв сознание от облегчения. Мои печати выдержали. Грязь и кровь замаскировали остатки чужеродной ауры. Для него я была просто искалеченной девушкой, спасающейся от бандитов или диких зверей.
Он медленно поднялся. Его белые одежды шелестели, словно крылья журавля. Он возвышался надо мной, непреодолимый и чистый, как горная вершина.
— Храм Белого Лотоса — не место для мирской суеты. Уходи.
Слова упали тяжелыми камнями. Он даже не смотрел на грязь, которую я принесла в его святилище. Ему было просто все равно.
Отчаяние придало мне сил. Если он выгонит меня сейчас — я труп. Я бросилась вперед, игнорируя обжигающую боль в животе, и, прежде чем он успел отстраниться, мои перепачканные в крови и земле пальцы вцепились в край его белоснежного одеяния.
Воздух в комнате мгновенно потяжелел.
Цзян Хаоян замер. Я почувствовала, как едва заметно дрогнула ткань в моих руках. Он не ударил меня, не отбросил потоком ци, но температура в зале резко упала, а его ледяной взгляд опустился на мои грязные пальцы, оскверняющие святость его одежд.
Я не отпускала, смотрела на него снизу вверх, роняя слезы, и мотала головой, мыча от ужаса, отказываясь уходить. Мои пальцы сжались на белом шелке только крепче, оставляя на нем уродливые, темные пятна.
Это было святотатство, непростительная дерзость.
— Отпусти, — его голос стал на полтона ниже, вибрируя скрытой, дремлющей угрозой.
Я зажмурилась, готовясь к удару, который прервет мою едва начавшуюся вторую жизнь, и в отчаянии прижалась лбом к его сапогам.
Тишина, лишь звук бешено стучащего сердца в моих ушах.
Спустя несколько мучительно долгих мгновений я услышала тихий вздох. Ткань мягко, но непреклонно выскользнула из моих ослабевших пальцев.
— Останься во внешнем дворе, — слова прозвучали глухо. — Утром послушники решат твою судьбу. А до тех пор... не смей попадаться мне на глаза.
Когда я осмелилась поднять голову, его уже не было в зале. Лишь запах холодного сандала и темные пятна моей крови на идеальном белом полу напоминали о том, что Верховный Жрец только что совершил ошибку, которая будет стоить ему всего.
Глава 2
Утро в горах Цинлун наступило не с первыми лучами солнца, а с протяжным, глубоким гулом бронзового колокола. Этот звук, казалось, исходил из самых недр земли, вибрируя в костях и заставляя остатки запечатанной демонической ци внутри меня болезненно сжиматься.
Я с трудом открыла отяжелевшие веки. Все тело затекло и ломило так, словно по мне проехалась повозка, запряженная быками. Ночь, проведенная на голых плитах внешнего двора, под ледяным горным ветром, дала о себе знать: горло саднило, а каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах.
Но я была жива.
Повернув голову, осмотрелась. Дождь прекратился, оставив после себя густой, молочно-белый туман, который сейчас медленно сползал по черепичным крышам павильонов. Храм Белого Лотоса просыпался.
Я лежала на том же месте, где меня оставил Верховный Жрец — в тени массивной колонны у бокового входа во внешний двор. Всю ночь я вслушивалась в каждый шорох, боясь, что адепты клана Цинъюнь все же решатся нарушить границы храма. Но защитный барьер оставался безмятежным, мерцая в предрассветных сумерках легким перламутровым светом.
«Он позволил мне остаться», — эта мысль пульсировала в голове, принося одновременно облегчение и первобытный ужас.
Цзян Хаоян… Одно лишь воспоминание о его ледяных глазах, лишенных малейшего намека на человечность, заставляло меня дрожать сильнее, чем утренний холод. В новелле, которую я читала в прошлой жизни, он описывался
