Сводные. Том 1 - Лена Харт

есть приготовленное, когда забрела на кухню, чтобы приготовить ужин. Мне просто всегда нравился процесс готовки. Рецепт, процедура… Я знаю, что делать. Это своеобразная медитация.

Обхватываю миску руками, наслаждаясь теплом, поднимающимся по рукам. По телу пробегает озноб. Я почти начинаю есть, но понимаю, что на это потребуется больше энергии, чем у меня есть.

Они мертвы, а я не плачу. Я просто беспокоюсь о завтрашнем дне и о том, как со всем справиться.

Не знаю, что делать. Мысль о том, чтобы в ближайшие дни надо поговорить с руководителями студии или старыми друзьями родителей, пока я хороню мать и отца, вызывает приступ желчи в горле. Меня тошнит. Я не смогу этого сделать. Они знали, что у меня нет навыков, чтобы справляться с такими ситуациями. Я не могу улыбаться или притворяться, что ничего не чувствую.

Вытаскиваю из ящика палочки для еды, вставляю их в лапшу. Беру миску и несу наверх. Поднимаюсь и, не останавливаясь, отворачиваюсь от двери их спальни. Иду налево, к своей комнате.

Неся миску к столу, делаю паузу. От запаха удона сводит желудок. Ставлю его и подхожу к стене. Скатываюсь вниз, пока не сажусь на пол. Прохладная древесина успокаивает нервы. Хочется лечь и положить на неё лицо.

Странно ли, что я осталась в доме сегодня вечером? Они умерли сегодня утром в комнате прямо по коридору. Патологоанатом оценил время смерти около двух часов ночи. Я проснулась только в шесть. Мой разум мечется между желанием отпустить ситуацию и осознанием, как всё произошло. Мира приходит каждый день. Если бы я их не нашла, это сделала бы она.

Почему они не подождали, пока я вернусь в школу на следующей неделе? Они вообще помнили, что я была в доме?

Откидываю голову на стену и кладу руки на согнутые колени. Закрываю горящие глаза.

Они не оставили мне записки. Оделись. Выгнали собаку. Запланировали, чтобы Мира пришла этим утром поздно, а не рано. Не написали записку.

Закрытая дверь маячит передо мной. Открываю глаза, глядя через дверь своей спальни на длинный коридор и их комнату в другом конце.

Дом такой же. Ничего не изменилось.

Но в этот момент я слышу слабое жужжание. Моргаю, пытаясь понять, что это такое.

Я думала, что выключила телефон. Репортёры знают, что можно отправлять запросы на комментарии через представителей моих родителей, но это, похоже, не помешало им найти мой личный номер.

Тянусь к телефону на столе, но когда беру его в руки, вижу, что он всё ещё выключен. Жужжание продолжается, и моё сердце замирает. Это мой личный телефон. Тот, что лежит в столе. Этот номер был только у моих родителей и Миры. Это был телефон, по которому они могли связаться со мной, если что-то срочное, потому что знали, что я часто выключаю второй телефон. Но они никогда не использовали его, поэтому я больше не носила его с собой.

Встаю на колени, достаю старый айфон из ящика и сажусь на пол, глядя на экран. Камчатка. Я никого не знаю с Камчатки. Однако на этот телефон никогда не звонят даже спамеры.

Это мог быть репортёр, который как-то нашёл его, но этот номер не зарегистрирован на моё имя, поэтому я засомневалась.

Отвечаю на звонок:

— Добрый день! Алиса? — голос мужчины глубокий, но с ноткой удивления, как будто он не ожидал, что я отвечу. Или он нервничает.

— Это Макс Соколов, — говорит он.

Макс Соколов…

— Твой дядя Макс Соколов.

— Я брат твоего отца, — заканчивает он. — Сводный брат, если быть точным.

Я и совсем забыла. Макса Соколова редко упоминали в этом доме. Я никогда не задумывалась о том, что у меня есть родственники. Моя мать выросла в приёмной семье и никогда не знала своего отца и не имела братьев и сестёр. У моего отца был только младший сводный брат, которого я никогда не встречала. Родители моего отца умерли, поэтому у меня не было бабушки и дедушки.

Есть только одна причина, по которой он звонит мне спустя семнадцать лет:

— Эм, — бормочу я, подбирая слова. — Помощница моей матери будет заниматься организацией похорон. Если Вам нужны подробности, то у меня их нет. Я дам Вам её номер.

— Я не приеду на похороны.

Он не выразил соболезнования в связи с «моей потерей», что необычно. Не то чтобы мне нужны были соболезнования, но почему он тогда звонит? Он думает, что мой отец вписал его в своё завещание?

Честно говоря, наверное, он мог это сделать. Не имею представления. Но прежде чем я успеваю спросить его, чего он вообще хочет, он откашливается.

— Алиса, мне звонил адвокат твоего отца, — говорит он мне. — Поскольку я твой единственный живой родственник, а ты еще несовершеннолетняя, я должен о тебе позаботиться.

Похоже, для него это тоже новость. Мне не нужна ничья забота.

— Через пару месяцев тебе исполнится восемнадцать. Я не собираюсь заставлять тебя что-либо предпринимать, так что не волнуйся.

Хорошо. Я на мгновение колеблюсь, не уверена, чувствую ли я облегчение или нет. У меня не было времени обдумать, что я несовершеннолетняя, и что это значит теперь, когда моих родителей больше нет. Моя жизнь не изменится. Отлично.

— Я уверен, что, взрослея в тех условиях, в которых ты живёшь, ты чертовски более мудра, чем мы, и, в любом случае, уже можешь о себе позаботиться, — говорит он.

— Мы? — шепчу я.

— Я и мои сыновья, — говорит он. — Тимур и Егор. На самом деле они не намного старше тебя.

Итак, у меня есть двоюродные братья. Или… сводные кузены. Что бы это не значило. Это в принципе ничего. Я играю с голубой ниткой на своих пижамных шортах.

— Я просто хотел сказать тебе это, — наконец говорит Макс. — Если ты хочешь жить самостоятельно, то я не буду тебя отговаривать. Я не заинтересован в том, чтобы усложнять тебе жизнь сменой места жительства.

Я смотрю на нитку, зажимаю её между ногтями и затягиваю. Хорошо, тогда.

— Ну… спасибо, что позвонили.

И я уже убираю телефон от уха, но тут снова слышу его голос.

— Ты хочешь приехать сюда?

Возвращаю телефон на прежнее место.

— Я не хотел, чтобы это звучало так, будто тебе здесь не рады, — говорит Макс. — Ты… Я просто подумал…

Он замолкает, а я слушаю. Он усмехается.

— Просто мы здесь живем довольно уединенной жизнью, Алиса, — объясняет Макс. — Это не очень весело для молодой девушки, особенно такой, которая понятия не имеет, кто я, блин,