Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Это был край. Пропасть, на дне которой меня ждало искажение ци и превращение в безумца.
С нечеловеческим рыком, больше похожим на звериный вой, я сконцентрировал всю оставшуюся духовную волю в одной точке и нанес удар по собственному даньтяню.
Всплеск разрушительной энергии разорвал воду. Иллюзия рассыпалась тысячами серебристых искр. Ледяной бассейн с оглушительным треском покрылся глубокими трещинами, вода мгновенно кристаллизовалась, замерзая на камне.
Меня отбросило к стене подземелья. Я рухнул на колени, содрогаясь от дикого кашля, и выплюнул на идеально белый лед сгусток почерневшей от скверны крови.
Демон сердца, временно, был разрушен.
Но урон, который он нанес, был катастрофическим. Я сидел на холодном полу, тяжело дыша, опираясь дрожащими руками на лед, испачканный моей же кровью. Внутри меня была выжженная пустыня.
Как это могло произойти? Как ничтожная, немая пылинка смогла стать моим демоном сердца?
Я — Цзян Хаоян. Человек, которому прочили вознесение. Я стоял под ударами Небесной Кары и не склонил головы. Но стоило какой-то калеке порвать мой халат, как мой разум породил самую грязную, самую похотливую иллюзию, на которую только способно смертное естество.
Я медленно поднялся. Каждое движение отдавалось тупой болью в поврежденных меридианах. Накинув простой халат из плотного льна, я покинул подземелье и поднялся на верхний ярус павильона.
Ночь уже вступила в свои права. Гроза стихла, оставив после себя лишь монотонный, мелкий дождь и тяжелый туман.
Я подошел к окну. Мой долг требовал немедленно уйти в закрытую медитацию на годы, чтобы залечить трещину в даньтяне и навсегда изгнать образ этой женщины из сознания. Мой разум кричал о необходимости послать Настоятелю Внешнего Двора приказ изгнать немую служанку с горы, навсегда стереть ее следы с территории храма.
Но вместо этого...
Вместо этого я закрыл глаза и, вопреки всем законам логики и самосохранения, выпустил нить своего божественного восприятия.
Она скользнула сквозь стены павильона, пересекла Лунные Врата, миновала спящие покои старейшин и устремилась во Внешний Двор. Я не мог остановиться. Это было похоже на жажду умирающего от обезвоживания, который тянется к отравленной воде, зная, что умрет, но не в силах противиться инстинкту.
Мое восприятие безошибочно нашло ее.
Крошечная каморка на заднем дворе купален. Сырая и холодная. Она лежала на жесткой лежанке, свернувшись клубком, укрывшись старым, дырявым одеялом. Во сне она дрожала. Ее дыхание было неровным, прерывистым — вероятно, она простыла под дождем или ее раны, о которых я лишь догадывался, снова дали о себе знать.
Я стоял в своем роскошном павильоне, в безопасности, окруженный барьерами, но мой дух находился там, в этой жалкой каморке. Я "смотрел" на то, как вздымается и опускается ее грудь. Я улавливал запах влажной соломы и щелока, и под ним — тот самый, сводящий с ума сладковатый аромат ее сути.
Я мог бы убить ее прямо сейчас. Одно усилие воли, крошечный импульс ци — и ее слабое сердце остановится навсегда. Причина моей надвигающейся катастрофы исчезнет. Дао вновь станет чистым. Никто не задаст вопросов. Смерть служанки от лихорадки — обычное дело.
Я поднял руку, концентрируя энергию на кончиках пальцев. Смертоносная ледяная искра заплясала в воздухе.
«Убей ее, — шепнул голос разума, холодный и безжалостный. — Вырви этот сорняк, пока он не пустил корни в твоей душе».
Моя рука дрогнула.
В своем духовном видении я заметил, как она во сне инстинктивно подтянула к груди правую руку, прижимая ее к себе. На ее запястьях, даже сквозь полумрак каморки, явственно проступали темные синяки. Мои синяки, следы моей потери контроля.
Ледяная искра на кончиках моих пальцев задрожала и... погасла.
Я с силой ударил кулаком по резной оконной раме. Дерево железного дуба, способное выдержать удар меча, жалобно хрустнуло и треснуло пополам.
Я не смог.
Великий, праведный Верховный Жрец, рука которого не дрогнула, когда он отправлял в небытие сотни демонов, не смог убить смертную девку. Не из-за милосердия, а потому, что какая-то извращенная, больная часть моей души отныне желала, чтобы она дышала.
Я оборвал духовную нить, резко возвращая восприятие в собственное тело. Дышать стало тяжело, казалось, что воздух в комнате превратился в пепел.
Я медленно опустился на колени перед алтарем пустоты, не зажигая благовоний. Взгляд устремился на Цзяньсюэ — мой божественный меч, висящий на стене. Клинок, чувствуя смятение хозяина, слабо, тревожно гудел в ножнах.
— Я прошел через сотни испытаний, — прошептал я в темноту. — Я отказался от мира, отказался от себя. Почему Небеса посылают мне кармический узел, который невозможно разрубить?
Ответа не было.
Этой ночью я принял решение. Если она — мое испытание, посланное свыше, я выдержу его. Я возведу стены еще выше, удвою аскезы и не выйду из Павильона Одинокой Луны. Ни одна живая душа, и тем более она, не увидит моего лица, пока я не уничтожу этого демона внутри себя.
Я запру себя в клетке из собственной праведности.
Но, глядя на свои руки, на которых все еще мерещилась тяжесть ее тела, я с пугающей ясностью осознал одну истину, от которой холодела кровь…
Моя клетка строилась не для того, чтобы защитить меня от нее. Она строилась для того, чтобы защитить ее от того монстра, в которого я медленно, но неотвратимо превращался.
Глава 8
Синяки на моих запястьях отцветали медленно, меняя цвет с пугающе-багрового на болезненно-желтый. Каждое утро, умываясь ледяной водой у колодца, я терла их жестким щелоком, пытаясь вместе с грязью стереть память о том, как стальные пальцы Цзян Хаояна вжимали меня в деревянный стеллаж библиотеки.
Но память стереть было невозможно. Как невозможно было избавиться от ощущения тяжелого, невидимого взгляда, который преследовал меня с той самой ночи грозы.
Прошло уже полмесяца. Павильон Одинокой Луны был запечатан так плотно, что даже птицы избегали пролетать над его многоярусной крышей. Старшие старейшины ходили мрачные, перешептываясь о том, что Верховный Жрец достиг критической стадии постижения Дао и ушел в глубочайший транс, отрезав себя от мирской суеты.
Но я-то знала правду.
Жрец не искал просветления, он прятался. Прятался от того безумия, которое вырвалось наружу в тусклом свете магических жемчужин. И самое страшное заключалось в том, что, заперев свое тело в четырех стенах, он выпустил на волю свой дух.
Для любого смертного, не обладающего духовным зрением, Внешний Двор Храма Белого Лотоса оставался прежним. Но для меня изменения были очевидны.
Воздух стал другим. Густым и вязким.
Куда
