Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес
Грязных, дрожащих, отчаянных.
Я сжал челюсти так крепко, что во рту появился солоноватый привкус. Мой шаг, обычно размеренный и легкий, как скольжение облака, сейчас был тяжелым. Я почти бежал. Бежал от жалкой, искалеченной девки, не имеющей даже крупицы духовной силы. Бежал от самого себя.
Переступив порог своих покоев, я небрежным жестом руки захлопнул тяжелые створки дверей и активировал все защитные барьеры Павильона. Дюжина золотых рун вспыхнула на стенах, отрезая меня от внешнего мира, от звуков грозы, от чужого присутствия. Но это не принесло облегчения. Тишина, которая десятилетиями была моим верным союзником, теперь казалась враждебной. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в бешено стучащее сердце.
Я сорвал с себя разорванный лунный шелк. Ткань, стоившая целое состояние, с тихим шелестом упала к моим ногам, подобно сброшенной змеиной коже. За ней последовали нижние одежды. Оставшись обнаженным, я опустил взгляд на свою грудь.
На безупречно белой коже, не знавшей ни единого изъяна, кроме шрамов от небесных молний, расцветали бледно-лиловые отметины. Следы ее судорожной хватки. В том месте, где ее ладонь коснулась меня, энергия ци вела себя непредсказуемо, закручиваясь в болезненные узлы.
— Нелепость, — хрипло выдохнул я в пустоту зала. — Грязная иллюзия. Наваждение.
Мне нужно было очиститься, выжечь эту скверну дотла.
Под Павильоном Одинокой Луны скрывался Ледяной Источник Девяти Пучин. Вода в нем питалась от подземных жил, проходящих сквозь залежи духовного льда, и была настолько холодной, что обычного человека она убила бы за три удара сердца, превратив кровь в стеклянное крошево. Для меня же этот источник всегда был местом усмирения духовного пламени после тяжелых прорывов.
Я спустился по каменным ступеням в подземелье. Мрак рассеивался лишь тусклым голубоватым свечением самой воды. От поверхности поднимался густой, обжигающий морозный пар.
Не раздумывая ни секунды, я шагнул в ледяную бездну.
Вода сомкнулась над моей грудью, впиваясь в тело тысячами невидимых игл. Боль была ослепительной, первобытной. Мои меридианы мгновенно сжались, ци замедлила свой бег, грозя остановиться навсегда. Я сел на дно неглубокого бассейна в позу лотоса, позволив воде дойти мне до подбородка, и закрыл глаза.
— Дао пустотно, но в применении неисчерпаемо... — одними губами начал я читать Сутру Очищения Разума. — Форма есть пустота, пустота есть форма. Нет ни глаз, ни ушей, ни носа, ни языка, ни тела, ни разума...
Я гнал ци по большому небесному кругу, заставляя ледяную энергию источника проникать в даньтянь, вымораживая любые мирские эмоции. Я возводил внутри себя стены из вечного льда, слой за слоем, отсекая воспоминания о сегодняшнем дне.
В какой-то момент мне показалось, что я достиг успеха. Боль ушла. Тело онемело, потеряв границы. Я стал частью ледяной воды, частью камня, частью пустоты. Зеркало разума вновь стало гладким и безмятежным.
Но стоило мне лишь на мгновение ослабить концентрацию, как из самых глубин моего подсознания, из той темной бездны, которую я подавлял всю свою жизнь, поднялась она.
Это не было воспоминанием. Это было нечто куда более страшное. Демоны сердца.
Смертные боятся призраков и гулей, бродящих во тьме ночи. Заклинатели боятся лишь самих себя. Демоны сердца — это искаженные отражения наших собственных подавленных желаний, питающиеся нашей духовной силой. И чем чище сосуд, тем чернее демон, зародившийся на его дне.
Иллюзия выткалась прямо из морозного пара надо мной.
Она не была грязной оборванкой в серых одеждах. Мой обезумевший разум очистил ее от пепла и грязи, обнажив истинные черты, которые я подсознательно успел разглядеть в полумраке библиотеки. Бледная, светящаяся кожа. Губы, красные, как сок граната на снегу. Темные, бездонные глаза, в которых не было ни капли того животного ужаса, что она разыгрывала предо мной. В этих глазах был вызов. И порочная, манящая насмешка.
Призрак опустился на край бассейна. Я не мог пошевелиться. Ледяная вода сковала мои мышцы, но внутри меня, в самом ядре даньтяня, начал разгораться пожар.
— Верховный Жрец, — ее голос зазвучал в моей голове, сладкий и тягучий, как отравленный мед. Он не имел ничего общего с ее реальным мычанием или жалкими всхлипами. Это был голос моего греха. — Ты молишься о пустоте, но твой разум полон мной.
Она протянула руку, чистую, идеальную, с тонкими длинными пальцами, и провела ими по поверхности воды. От ее прикосновения ледяной источник вдруг начал нагреваться. Пар, поднимающийся от воды, приобрел густой, удушающий запах дикого персика и сандала.
— Исчезни. Это иллюзия. Тебя нет, — произнес я вслух, чувствуя, как дрожит мой голос.
Я попытался направить поток ци, чтобы развеять фантом, но моя энергия не слушалась меня. Она тянулась к ней, как мотылек к открытому пламени.
— Меня нет? — иллюзия склонилась ниже. Ее длинные темные волосы скользнули по моему плечу. Я физически ощутил их шелк. — Тогда почему твое сердце бьется так, словно готово проломить ребра? Почему ты сбежал, Цзян Хаоян? Ты испугался не того, что я осквернила твои одежды. Ты испугался того, что хотел, чтобы я разорвала их.
— Замолчи! — я попытался закрыть глаза, но видение оставалось выжженным на внутренней стороне век.
Фантом скользнул в воду. Ее призрачное тело прижалось к моему. Она провела ладонями по моей груди, повторяя тот самый жест из библиотеки, но теперь ее движения были медленными, ласкающими, сводящими с ума. Каждый дюйм кожи, которого касалась иллюзия, вспыхивал невыносимым жаром. Мой обет безбрачия, моя святость, выкованная десятилетиями лишений — все это трещало по швам, рассыпаясь под тяжестью одного лишь подавленного желания.
— Ты не божество, Хаоян, — прошептала она мне прямо в ухо, касаясь мочки горячими, призрачными губами. — Ты мужчина. Мужчина, закованный в цепи из белого шелка. Сбрось их. Каково это — позволить себе чувствовать? Каково это — взять то, что ты хочешь, а не то, что требует Дао?
Ее руки скользнули ниже. Мое тело, предав меня, откликнулось на иллюзию с такой первобытной яростью, что я задохнулся. Волны животного, низменного вожделения, незнакомого мне прежде, накрыли меня с головой.
Я хотел схватить ее. Хотел прижать к краю ледяного бассейна, впиться в эти красные губы, сломать ее притворство, стереть эту насмешку, подчинить. Я хотел запятнать свой белый нефрит ее грязью, лишь бы утолить этот внезапный, всепожирающий голод.
Осознание того, чего
