Грешник - Сьерра Симоне

свои часы. Да, сейчас определенно десять часов, и, судя по изображению Девы Марии, висящему над дешевыми пластиковыми стульями, я определенно нахожусь в нужном месте.

– Привет? – кричу я в окно. – Есть кто-нибудь?

Слышу приглушенный смех, как будто за дверью, и пару голосов в оживленной беседе, и, кажется, голоса приближаются, слава богу.

– Эй? – снова кричу я более оптимистично. – Я здесь, чтобы увидеть Зенни!

Я слышу, как где-то открывается дверь, слышу шаги по линолеуму, и внезапно меня переполняет огромная уверенность. И оптимизм.

Потому что это малышка Зенни, которая любит «Парк юрского периода» и которая однажды принесла мне книгу, просто чтобы меня развлечь. Это ее мне приходилось качать на качелях в парке и отгонять от моего попкорна во время семейных вечерних кинопросмотров. Это младшая сестра моего лучшего друга, и все сложится удачно. Она увидит своего старого друга Шона и поймет, что все это было просто недоразумением, а потом уступит и позволит мне все уладить.

Как я уже говорил, проще простого.

Шаги приближаются, и я отхожу от окна, натянув на лицо свою лучшую улыбку старшего брата, когда в поле зрения появляется Зенни.

Только. Только. Вот дерьмо.

Это вовсе не Зенни.

Это Мэри.

V

– Мэри? – ошарашенно произношу я.

Она одета в белую рубашку с воротничком-стойкой и черный сарафан, с пояса свисают четки, а на шее висит распятие. Ее образ разительно отличается от красного платья, которое было на ней прошлым вечером, и все-таки это та же Мэри. Тот же очаровательный рот бантиком с более пухлой верхней губой. Та же крохотная переливающаяся серьга-гвоздик в ноздре, те же глаза со светло-карими радужками вокруг черных зрачков.

Это она, и я сразу же вспоминаю ощущения, которые испытывал, обнимая ее, нерешительное прикосновение ее пальцев к моему затылку, шелковистость этого соблазнительного шелка под моими пальцами. И мое тело мгновенно реагирует, член постепенно набухает за молнией ширинки, и я провожу языком по краю верхних зубов.

– Мэри, – снова произношу я, и тембр моего голоса слегка меняется, отчего она прикусывает губу, а на щеках сразу же появляется румянец.

Девушка сглатывает, встречаясь со мной взглядом.

– Шон, – шепчет она.

– Так об этой работе ты не хотела мне рассказывать.

– Да.

– Ты монахиня.

Она выдыхает.

– Ну, я послушница. И это орден полуапостольский, поэтому правильнее говорить «сестра». Обычно мы используем термин «монахиня», когда говорим о ком-то из созерцательного ордена.

Несколько секунд я смотрю на нее, растерянно моргая и желая, чтобы ее слова обрели какой-то смысл. Но они продолжают крутиться в моей в голове, лишая меня всякого понимания.

– Значит… ты не монахиня?

На ее губах мелькает легкая улыбка.

– Я пока еще не сестра. Еще месяц буду кандидатом, прежде чем стану послушницей.

– А потом ты станешь монахиней? – спрашиваю я.

– А потом я буду послушницей в течение двух лет.

– А после этого?

Она начинает смеяться.

– Затем я приму временные обеты. И если по истечении трех лет желание дать уже постоянные обеты не пропадет, то стану полноценной сестрой ордена.

– Господь Всемогущий.

Она снова смеется.

– Ну да. В нем вроде как весь смысл.

Я демонстративно осматриваю унылую комнату ожидания, затем возвращаюсь к молодой привлекательной женщине в окошке передо мной. Даже в своем простом сарафане послушницы, с белой повязкой на голове, убирающей локоны с лица, она сногсшибательна. На самом деле что-то в холодной обстановке, в строгости ее одеяния делает ее еще красивее, чем она была прошлой ночью. Мой член настойчиво пульсирует, напоминая, что у меня так и не было шанса поцеловать ее, закинуть ногу себе на плечо и попробовать ее на вкус.

«И тебе не суждено узнать, Белл. Она – чертова монахиня».

– Зачем? – спрашиваю я, стараясь понять. Ну зачем кому-то выбирать такую жизнь? Старые пластиковые стулья, унылую повседневность и жизнь, лишенную секса? Жизнь без секса и ради чего? Ради сомнительного удовольствия надеть габардиновый сарафан? – Ты могла бы делать все, что захочешь. Мэри, ты такая молодая. Умная. Учишься в колледже. Зачем тебе отказываться от всего этого?

Ее легкая улыбка гаснет подобно свече. Она отводит взгляд в сторону.

– Я и не ждала, что кто-то вроде тебя это поймет.

– Чертовски верно, я не понимаю, – говорю я, чувствуя неподдельную досаду.

Нет, не досаду.

Огорчение.

Я расстроен, что встретил эту девушку, что хочу ее, хочу поцеловать и трахнуть, снова потанцевать с ней, но не могу, потому что она желает посвятить свою жизнь несуществующему божеству. То есть определенно дело вовсе не во мне, и, естественно, это не мое дело. Но все же.

– Мне стоило бы знать, – шепчет она. – Ты так же реагировал, когда Тайлер решил стать священником.

Тайлер.

Мой брат.

Слова постепенно достигают моего сознания с леденящим душу пониманием.

– Откуда ты?..

Но даже задавая вопрос, даже когда она нетерпеливо наклоняет голову и даже когда солнце скрывается за облаками, отбрасывая на ее лицо новые тени, которые подчеркивают ее несомненное сходство с Элайджей, даже когда все это происходит, я понимаю.

Черт бы меня побрал.

– Зенни? – спрашиваю я, потому что все происходящее кажется мне сном. – Зенни?

Она не отвечает, хотя в этом нет необходимости, потому что теперь я это вижу. Не только ее сходство с Элайджей, но и с той маленькой девочкой, которую я когда-то знал. Но, черт побери, она уже больше не та малышка. Четырнадцать лет – это по всей видимости слишком большой срок. Умом, конечно, я это понимаю, но живое тому подтверждение приводит в замешательство, кажется нереальным.

Зенни – женщина. Женщина, которую я хотел трахнуть прошлым вечером.

Малышка Зенни! И я едва не поцеловал ее, я почти…

О боже! Я прикрываю рот ладонью, когда до меня доходит, к каким последствиям могли бы привести мои действия.

– Элайджа меня убьет, – бормочу я сквозь пальцы. – О господи. Он меня прикончит.

Я замечаю мимолетный проблеск веселья в ее глазах, прежде чем она снова становится серьезной.

– Шон, все в порядке. В любом случае ничего не было.

– Ничего не было? Господи, Зенни, я почти поцеловал тебя, не имея представления… – На мгновение я отворачиваюсь от окошка, затем снова смотрю на нее. – Почему ты ничего не сказала? Ты ведь определенно знала, кто я… Почему ты не призналась, что это ты?

– Ты меня не узнал, – спокойно отвечает она. Во взгляде Зенни появляется какой-то вызов, когда она поднимает на меня глаза. Или, может, это не вызов, а… обида? Но это же смешно. С чего бы ей обижаться, что