Порочный красный - Таррин Фишер

ведет меня внутрь через двустворчатую дверь, которую она открывает с помощью ключ-карты.

Вид у этого заведения обшарпанный, даже Дитер не могла бы этого отрицать. В каждой из комнат пахнет мочой, где больше, где меньше. Дитер либо невосприимчива к этой вони, либо предпочитает не обращать на нее внимания. Мне же от нее хочется блевать. Дитер указывает, что на одного воспитателя здесь приходится всего шесть детей, и весело демонстрирует мне комнату, полную поющих четырехлеток, у каждого из которых течет из носа.

Забота – это любовь.

– Наши элементы детской площадки совершенно новые, но вашему ребенку они, разумеется, понадобятся еще не скоро. – Она открывает дверь с надписью «Малыши» и входит.

Меня встречает хор голосов младенцев, кричащих, как ослята. Это здорово нервирует, и Эстелла сразу же просыпается и присоединяется к этому ослиному хору. Я качаю ее автолюльку, и, как ни удивительно, ее крики становятся все тише, пока не замолкают совсем. В комнате чисто, надо отдать должное. У стен стоят шесть детских кроваток. Над каждой из них висит связанная крючком кукла-маппет.

– Мы только что попрощались с одним из наших малышей, – сообщает мне Дитер. – Так что у нас есть место для маленькой…

– Эстеллы. – Я улыбаюсь.

– Это мисс Мисти, – говорит она, представляя мне воспитательницу. Я улыбаюсь еще одной невзрачной девице и пожимаю еще одну руку с облезшим лаком на ногтях.

В конце концов, я решаю оставить здесь Эстеллу на тест-драйв. Сделать это мне предлагает Дитер.

– Всего несколько часов, чтобы посмотреть, как вы будете себя чувствовать… – говорит она. Интересно, нормально ли это – оставить своего ребенка с чужими людьми, чтобы посмотреть, как ты будешь себя чувствовать. Я могла бы изрезать себя ножом и все равно бы не почувствовала ровным счетом ничего.

– Я еще никогда ни с кем ее не оставляла, – говорю я. Это правда… в основном.

Дитер участливо кивает.

– Мы будем хорошо заботиться о ней. Вам надо будет только подписать кое-какие бумаги.

Я отдаю автолюльку мисс Мисти и демонстративно целую Эстеллу в лоб, затем иду к машине, чтобы принести сумку с подгузниками, которую должна возить с собой хорошая мать.

Тридцать минут спустя я наконец-то свободна – свободна от этого несносного живота, свободна от крикливого младенца… свободна, свободна, свободна. В эту минуту звонит мой телефон. Я беру его с пассажирского сиденья и вижу, что звонит Калеб. Я невольно улыбаюсь. До сих пор, когда он мне звонит, меня охватывает радостный трепет. Я собираюсь ответить, но тут до меня доходит, что, скорее всего, он звонит для того, чтобы справиться об Эстелле. Я прикусываю губу и перенаправляю его звонок на голосовую почту. Я никогда не смогу сказать ему, что я сейчас сделала. Тогда он, вероятно, сел бы на первый же рейс и явился в Майами, чтобы подать на развод. Возможно, он поручит именно ей составить нужные для этого бумаги. Я понимаю, что веду себя неразумно и что он не разговаривал с ней уже более полутора лет, с тех самых пор, как закончился суд надо мной, но мысли об этой ведьме все равно мучают меня каждый день. Я задвигаю мысли о своем судебном процессе и адвокате на задворки своего сознания, чтобы вернуться к ним потом.

Я полна решимости насладиться временем, свободным от ребенка. Я заезжаю домой, чтобы снять джинсы и переодеться во что-нибудь шикарное, и выбираю белые льняные брюки, только что купленную блузку от «Гуччи» и туфли на низком каблуке. Опять сев в машину и проехав половину пути до ресторана, я вдруг осознаю, что забыла свой телефон в кухне на барной стойке.

Мы с Катин и несколькими нашими подругами встречаемся, чтобы поесть суши и выпить саке. Когда я вхожу в ресторан, они все шумно приветствуют меня, как будто меня не было год. Я посылаю каждой из них воздушный поцелуй, и мы усаживаемся, чтобы сделать заказ. Либо Катин предупредила их, чтобы они не говорили о ребенке, либо им все равно, потому что никто из них ни словом не упоминает о ней. Часть меня испытывает по этому поводу облегчение, потому что, если бы мне пришлось обсуждать, как я себя чувствую, став матерью, я бы расплакалась… но вместе с тем мне немного досадно. Хотя тема Эстеллы для всех табу, они могли бы, по крайней мере, спросить, как я.

Ладно, проехали. Я выпиваю четыре маленьких чашечки саке, затем заказываю вино.

Катин глядит на меня и поднимает свой бокал.

– За твое возвращение! – кричит она, и мы все пьем.

Я чувствую себя великолепно. Я вернулась, хотя это были тяжелые десять лет. Опьянев от саке, я даю себе клятву, что четвертый десяток моей жизни будет самым лучшим. К трем часам наш обед заканчивается, и мы все пьяны, но не готовы разъехаться по домам.

– Итак, – шепчет Катин, когда мы наконец выходим из ресторана. – Где твой ребенок?

– В детском саду. – Я хихикаю и прикрываю рот рукой.

Катин заговорщически подмигивает мне. Как-никак, это была ее идея.

– А Калеб знает? – спрашивает она.

Я смотрю на нее как на дуру – хотя она и есть дура. Тупая блондинка.

– Ты это серьезно, Катин? Разве я носила бы эту штуку, если бы Калеб знал, что его маленькое сокровище оставлено на попечении чужих людей? – Я кручу на пальце свое обручальное кольцо.

Она округляет глаза и поджимает губы, как будто не верит мне.

– Да ладно. Калеб никогда не оставит тебя. Я хочу сказать, что у него была возможность замутить с этой самой Оливией, и… – Она прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня так, будто сказала слишком много.

Я останавливаюсь как вкопанная, готовая дать ей оплеуху. Сука. Как она смеет вообще говорить о ней?

Я задыхаюсь, пьяная от саке и полная гнева, и говорю:

– Калеб никогда не думал о том, чтобы оставить меня. Она была ничем, пустым местом. Не распространяй эту ложь, Катин.

Я знаю, что мое лицо покраснело, я чувствую, как оно горит. Катин опускает брови, будто она и вправду жалеет о своих словах.

– Про… прости, – заикается она. – Я не имела в виду ничего такого.

Я слишком хорошо знаю это симпатичную белокурую дьяволицу, чтобы купиться на это извинение, достойное премии «Эмми». Я устремляю на нее презрительный взгляд, и она отвечает мне приторной улыбкой.

– Я только хотела сказать, что он любит тебя. Даже этой обольстительной красотке не удалось отбить его у тебя.

Теперь я уже киплю от злости. Одно дело упомянуть имя