Давай останемся врагами

ГЛАВА 2 (3)

Однажды Марина Викторовна дала нам с Борей задание — украсить к празднику один из кабинетов. Я пришла туда раньше. Борис задерживался, в кабинете еще никого не было. Я прислонилась к подоконнику в коридоре, и вдруг рядом нарисовался Миронов:

— Слышь, Ась, а хочешь, я тебе помогу? — небрежно поинтересовался он.

— Еще чего! Нафиг ты мне сдался, — любезно отозвалась я. И стала мечтать, как расскажу Ваське, что тоже немного отомстила ее заклятому врагу.

Но Миронов прервал мои мечты. Скривившись, он неожиданно заявил:

— Не хочешь, как хочешь. Продолжай как собачка бегать за своим любимым Борюсиком.

— Ну ты точно дурак, Миронов — я засмеялась, хотя внутри все похолодело. Ведь я никому не говорила о своих чувствах к Боре. Даже Ваське так ничего и не сказала.

— Нет, это ты, Фасоль, ду-у-ура... — зло усмехнулся Миронов. — Он же сел с тобой только для того, чтобы списывать!

— И с чего ты это взял? — я продолжала усмехаться, хотя на душе уже вовсю скребли кошки.

— Да он сам пацанам рассказывал, все это слышали.

Казалось, сердце в тот момент рухнуло в пропасть. А мысль о том, что одноклассники могли узнать о моих чувствах и теперь посмеиваются за спиной, делала переживания еще невыносимее. Отделавшись от Миронова, я позвонила Марине Викторовне и отпросилась домой.

Остаток дня тогда прошел как в тумане. Я долго сидела на подоконнике и смотрела в никуда, размышляя о том, что любовь — великое зло, и я больше никогда в жизни никого не полюблю. А Бориса так вообще буду презирать. Даже разговаривать с ним теперь перестану. Навечно.

На следующий день я вошла в класс с каменным лицом. Положение усугублялось тем, что это был предпраздничный день — 7 марта. И на моей парте лежала ярко-алая роза. А рядом с партой стоял Банников и улыбался.

Сердце мое уже готово было растаять, но я сдержалась. Схватив розу, я открыла окно и молча выбросила ее на улицу. Никогда не забуду эту картину — на белом снегу алеет ни в чем не повинная роза... Никогда не забуду лицо Бориса, сравнявшееся по цвету с этой розой. Никогда не забуду громкие смешки одноклассников в тот момент.

— Да ты... да... ты! Да я... да ты… больная, что ли? — сначала Боря заикался, но последние слова выпалил довольно громко и внятно.

Я тут же забыла про свое обещание с ним не разговаривать, после чего Борис тоже узнал много нового о себе. Итогом занимательного диспута на философскую тему «Сам дурак» стало возвращение Бори на «историческую родину» — последнюю парту.

Миронов же после праздников пришел с огромным фингалом под глазом. После этого на одном из классных стендов появился «памфлет» — распечатанный на принтере лист формата А4, на котором большими буквами красовались следующие строки:

Хоть Борис и хорошист,

Но дерется, как фашист.

Не позволим хорошисту

Уподобиться фашисту!

А ниже была нарисована карикатура на Банникова.

У меня сразу возникли подозрения, что идейным вдохновителем, автором слов, главным редактором и художником-оформителем данного «памфлета» выступил никто иной, как Лёша Миронов.

И такие подозрения, видимо, возникли не только у меня. Боря подошел к стенду, задумчиво рассмотрел этот шедевр художественного и поэтического мастерства, затем сорвал его со стены, разорвал и выбросил в мусорную корзину.

Тут надо бы заметить, что хорошистом Банников не был никогда, потому отдельные строки данной эпиграммы вполне мог счесть за комплимент, однако у Бориса, видимо, было иное мнение на этот счет. Вскоре у Миронова появился новый фингал, а Банникова в очередной раз вызвали к директору.

Больше мы с ним не общались. Через какое-то время Боря перевелся в другую гимназию, а я вздохнула с облегчением — конец неприятностям! Банников больше не принесет мне проблем.

В одном я определенно не ошиблась: Борис Банников действительно больше не принес мне проблем. Зато моим кошмаром стал другой Банников.

Его старший брат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍