Грязная подписка (ЛП) - Грейвс Хантер

— Нет... я всё исправлю, — рычу я сквозь зубы, вжимая педаль газа в пол, как только загорается зеленый.

Под фотографией горит, выжигая глаза, всего одно короткое сообщение, написанное на моем родном языке: «Прощай».

Нет, кролик. Так просто ты от меня не отделаешься.

Вспомнив подзатыльник Толика, я с визгом торможу у первого попавшегося цветочного павильона. Влетаю внутрь, пугая сонную продавщицу, скупаю самый большой букет розовых роз, который только у них есть, и мчусь по ее адресу. К ее квартире. К единственной зацепке, которая у меня осталась.

Припарковавшись во дворе, я выскакиваю из машины с цветами наперевес. Проскальзываю в подъезд старой панельки прямо за каким-то припозднившимся соседом и бегом, перескакивая через ступеньки, взлетаю на шестой этаж.

Останавливаюсь перед ее дверью. Такое ощущение, будто только что закончил марш-бросок с полной выкладкой.

Я сжимаю свободную руку в кулак и громко стучу. Раз. Другой. Третий.

Тишина. Конечно же, она не отвечает.

— Эмма! — мой голос грохочет в узком лестничном пролете. — Открой, пожалуйста! Я всё объясню!

Стучу еще и еще. Кажется, если она сейчас не откроет, я плюну на всё и просто выбью эту чертову дверь вместе с косяком.

— Пожалуйста, кролик... — хриплю я, прижимаясь лбом к холодному дермантину.

Задерживаю дыхание, вслушиваясь до звона в ушах, чтобы уловить по ту сторону преграды хотя бы шорох, легкий скрип половицы или ее дыхание. Но в ответ — лишь мертвая, звенящая пустота.

— Мужчина! Вы чего тут долбитесь-то?! — внезапно раздается за спиной возмущенный женский голос с характерным, северо-западным говором.

Я оборачиваюсь, сжимаясь в пружину. Передо мной стоит женщина примерно моего возраста в накинутом поверх свитера пуховике. Она смотрит на меня совершенно ошалевшими глазами, переводя взгляд с моего перекошенного лица на огромный, нелепый букет розовых роз в руке. А в пальцах у нее позвякивает связка ключей.

— Я... к Эмме, — выдыхаю я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё трясется от адреналина. Мой взгляд цепляется за ключи в ее руках.

— А-а, к иностранке нашей, — женщина как-то понимающе тянет гласные и делает шаг к той самой двери, в которую я только что ломился.

Меня прошибает холодным потом.

— Вы ее знаете?

— Конечно знаю, она у меня эту квартиру снимала, — обыденно отзывается хозяйка, примеряя ключ к замочной скважине.

Мой мозг, заточенный на анализ каждого слова, намертво цепляется за прошедшее время.

— Что значит «снимала»? Она съехала?

— Ну так да! — женщина всплескивает свободной рукой, окидывая меня укоризненным взглядом. — Господи, вроде мужик взрослый, с цветами примчался, а даже не знаете, куда девушка-то ваша съехала! Ну вы даете!

Я делаю к ней шаг, нависая всей своей массой и забыв о всякой вежливости.

— Где она сейчас?!

Женщина испуганно вжимается в стену подъезда, но отвечает быстро, тараторя:

— Да тут недалеко, на соседней улице! Сказала, что визу ей аннулировали, представляете? Плакала так, бедная... Вот и взяла на пару дней квартирку-то подешевле, чтобы до отлета перекантоваться, у нее же никого тут нет. А свою я продаю то, покупатели завтра придут...

Визу аннулировали.

Слова бьют под дых хлестче бейсбольной биты, выбивая из легких весь кислород.

Бюрократическая машина сработала. Приказ полковника пустили в ход без моего ведома, пока я сидел на даче и жевал шашлыки. Ее вышвыривают из страны. И она, увидев меня в ресторане с Ингой, сложила два и два. Она уверена, что это я нажал на рычаги, чтобы депортировать ее и избавиться от обузы ради новой «взрослой» бабы.

Вот почему она написала «Прощай».

— Адрес, — мой голос звучит так страшно и низко, что хозяйка квартиры вздрагивает. — Скажите мне ее точный адрес. Прямо сейчас.

— Ленина тридцать, на соседней улице! Но подъезд и квартиру не знаю, клянусь!

— Спасибо.

Я срываюсь с места и лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через пролеты. Мне нужен был только адрес дома. Вычислить нужную квартиру для меня — раз плюнуть. Главное успеть.

Пока я бегу по темным, заснеженным улицам, сжимая в руке этот идиотский букет роз, в голове предательски всплывают наши вечера. Те самые, которые я собственными руками растоптал.

Особенно один из них.

Тот день был просто отвратительным. Я сбросил тактический рюкзак с простреленного плеча и зашел в свою пустую, холодную берлогу. Мерзость. Сегодняшнее задержание едва не стоило мне жизни. Один из ублюдков, возомнивший, что может распоряжаться живыми девушками как товаром на рынке, решил, что пуля в оперативника решит все его проблемы. Теперь эта мразь сядет на пожизненное. Но боль под ключицей от этого слабее не становилась.

Обычный холостяцкий ритуал после такого дерьма: горячий душ, неумелая перевязка одной рукой, крепкий черный кофе и полная пепельница окурков.

Но теперь в этот мрачный график вклинилось кое-что еще.

На экране ноутбука, который я в последнее время вообще перестал выключать, в открытом текстовом документе появился курсор и напечатал: «Привет. Как дела?»

Я тут же удаленно подключился к ее веб-камере. Эмма сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела прямо в глазок объектива своими огромными оленьими глазами.

Я напечатал в ответ: «Я тебя слышу, кролик. Лучше говори».

— О, хорошо! — она радостно улыбнулась. — Как дела?

«Если честно, не очень. Подстрелили», — отбил я по клавишам.

Эмма испуганно ахнула, прикрыв рот ладошкой.

«Все нормально, не надо меня жалеть...» — начал было печатать я, привыкший рубить любые проявления жалости на корню.

— А я и не собиралась, — вдруг перебила она, серьезно глядя прямо в камеру.

Чего? Серьезно? А где же стандартные слезливые причитания в духе «твоя работа такая опасная»?

Я нажал кнопку активации микрофона, выводя звук на ее динамики.

— Не собиралась? — хрипло переспросил я.

— Ну да, — она чуть пожала плечами, и ее голос стал невероятно мягким, обволакивающим. — Это, конечно, заставляет меня волноваться и беспокоиться за тебя... Но ты ведь профи. Ты большой и сильный. Я верю в тебя, Медведь! Хотя... мне бы очень хотелось сейчас быть рядом. Обнять тебя. И самой обработать твои раны.

Ауч. Прямо в сердце. Навылет. И никакой бронежилет не спас.

— Веришь... в меня? — выдохнул я, чувствуя, как странно сжимается горло.

— Конечно! — Она радостно вскинула тонкие руки, словно какая-то сказочная фея, случайно залетевшая в мою беспросветную, пропахшую порохом тьму. — Я часто пересматриваю те видео, где ты задерживаешь всяких преступников! Тебе просто нет равных!

Это маленькое, яркое солнышко смотрело на меня через объектив с такой искренней, гордостью, что боль в простреленном плече отошла на второй план, уступая место чему-то горячему и живому в груди.

— О чем сегодня поговорим? — спросил я, затягиваясь сигаретой.

— Я дочитала первый том «Войны и мира»! — с полным восторга выдохом выдала она. — Болконский — это просто что-то с чем-то!

И тогда я слушал ее. Просто сидел в своей прокуренной холостяцкой берлоге, смотрел на ее оживленное лицо на экране и не перебивал. А потом мы до глубокой ночи яростно дискутировали о Толстом, о чести и мотивах героев. И я, прожженный циник, проливший в тот день чужую и свою кровь, никогда еще не был так оглушительно счастлив, как тогда.

Холодный ветер бьет в лицо, вырывая меня из воспоминаний.

Я стою перед старой пятиэтажкой из потемневшего кирпича на Ленина, 30. Четыре одинаковых, обшарпанных подъезда. Где-то там, за одним из этих темных окон, сидит моя девочка. Напуганная, обиженная и уверенная, что я ее предал, променял и вышвырнул из страны.

Я сжимаю в руке замерзающий букет роз. Времени на долгие поиски нет. Я достаю из кармана рабочий телефон и запускаю программу, которая незаконно сканирует активные подключения к ближайшим вышкам сотовой связи. Мне нужен всего один знакомый MAC-адрес ее телефона или ноутбука.