Элизабет Лоуэлл - Тень и шелк (Под именем Энн Максвелл)

– Благодарю вас. Непременно позвоню.

Нода повернулся и вышел из зала не оглядываясь. Дэни воззрилась на конверт, оставленный Нодой. На нем не было никаких надписей, указывающих на отправителя или адресата.

– Можно, я сам? – спросил Шон, протягивая руку.

– Почему бы и нет? – насмешливо отозвалась Дэни. – Похоже, вы с Томом пришли к взаимопониманию.

Шон взял конверт и вскрыл его ногтем.

– Том понял, что ты спрашивала о шелке не для себя, – объяснил Шон. – И потому он вежливо напомнил, что теперь я в долгу перед ним.

– Я никогда не считала Тома особенно злопамятным.

– А разве я хоть словом намекнул на злопамятность?

Дэни развела руками.

В конверте оказался единственный лист бумаги – фотокопия газетной вырезки. Судя по узким столбцам и массивному заголовку, вырезка была старой. «Пятеро японских промышленников признаны виновными в военных преступлениях».

Шон держал вырезку так, чтобы Дэни могла читать ее одновременно с ним. Внимание обоих немедленно привлекло подчеркнутое имя.

Юкио Кояма.

В статье прямо излагались обвинения, выдвинутые против Коямы и других японских бизнесменов военным трибуналом, который судил военных преступников после второй мировой войны. Наказание было сравнительно мягким. По требованию правительства, желающего поскорее загладить все воспоминания о позорно проигранной войне, преступники были приговорены к недолгому тюремному заключению.

Шон издал удовлетворенное восклицание охотника, наконец-то напавшего на след крупной добычи.

– Кояма – военный преступник, – тихо произнес он. – Конечно, его вину не сравнить с виной нацистов, и тем не менее она существует.

– То же самое можно сказать о половине государственных деятелей нашей эпохи, – возразила Дэни. – И потом, прошло уже больше пятидесяти лет.

Шон еще раз перечитал вырезку.

– Здесь ни словом не упомянуто о возможности официальной амнистии.

– Даже так? – изумилась Дэни.

– Этого вполне хватит, чтобы навсегда перекрыть дорогу в США крестному отцу всех карпов – при условии что нужные люди узнают об этом заранее.

– И ты знаешь этих нужных людей?

Шон улыбнулся:

– Не я, а Кассандра.

– Ну и что в этом хорошего?

– Эта информация может дать то, чего нам отчаянно недостает, – время.

Глава 25

Катя лежала словно в дымке, которая была отчасти сном, но в основном результатом сексуальных излишеств. Она закинула руки за голову, по ее лицу блуждала редкая для Кати гостья – улыбка расслабления и покоя.

Касатонов обвел плавные контуры Катиных рук тупым сильным пальцем.

– Осторожнее, глупый, – пробормотала она, не открывая глаз. – Терпеть не могу щекотки.

Ничего не ответив, Касатонов прошелся пальцем по мостику ее плеча и спустился к ключице.

Катины веки остались опущенными.

Палец Касатонова соскользнул с ключицы. Он поддел ногтем ее грудь.

– Значит, ты боишься щекотки, – с расстановкой произнес Касатонов. – Должно быть, потому я и не помню, когда в последний раз слышал твой искренний смех?

Он обвел пальцем Катин сосок.

Улучив минуту, она схватила его за руку. Касатонов легко высвободился из ее пальцев.

– Нам обоим нечему радоваться, – напомнила КатД.

– Какой трагизм! Какое истинно русское страдание! Еще немного, и ты начнешь разыскивать свою балалайку и распевать слезливую чепуху.

С этими словами Касатонов принялся водить пальцем по ребрам Кати, как по струнам музыкального инструмента.

Она мгновенно открыла глаза. Они казались одновременно чистыми и мрачными, зрачки расширились от водки.

– Что-то ты сегодня чересчур игрив, – заметила она.

– И это тебя не радует.

Не ответив, Катя поднялась с постели, набросила халат и прошла через комнату к бару. Остановившись, она взглянула на отражение бледного лица в длинном зеркале в раме из золотистого мрамора, висящем над баром.

Этот номер-люкс был самым роскошным во всем отеле «Четыре времени года». Он изобиловал почти незаметными, дешевыми мелочами и деталями, которые вызывали у Кати отвращение, но должны были прийтись по вкусу японским бизнесменам.

– Я не такая, как все, – спокойно произнесла она. – Мне никогда не бывает хорошо.

– За исключением секса.

Она пожала плечами:

– Это как вздох: был и нет.

Вытащив бутылку водки из серебряного ведерка, набитого льдом, Катя наполнила до половины маленький стакан. Отпив глоток, она поморщилась.

– Еще теплая… Почему в американских отелях такие тесные морозильники?

– Бедная моя девочка, – насмешливо протянул Касатонов. – Вечно ей не везет!

– Везение годится для глупцов, а я предпочитаю сама управлять своей жизнью.

Касатонов выпрямился и осторожно почесал маленький круглый шрам на животе, а потом потянулся, так, что его плечевые суставы громко хрустнули.

– А теперь ты чувствуешь, что добилась этого? – осведомился он.

Единственным Катиным ответом стало раздраженное пожатие плеч.

– Само собой, – зевая, продолжал Касатонов. – Даже Тони Ли наконец-то понял, что попадет впросак, пытаясь манипулировать нами.

– Ты думаешь? – оживилась Катя.

– В противном случае он может заранее подыскивать себе местечко на кладбище. Он это твердо знает.

Катя опрокинула остатки водки, словно нестерпимо горькое лекарство.

– Больше всего меня раздражает, когда все идет как по маслу, – зло выпалила она.

– Как там говорят американцы: легче примириться с нищетой, чем с процветанием?

– Нельзя терять бдительность, когда чудовища «Гармонии» собираются вместе. Только дьяволу известно, что они замышляют втихаря.

Касатонов гулко расхохотался и отбросил простыни. Голый, он прошлепал через комнату к Кате. Все его тело казалось гибким, мускулистым оружием.

– Если они сделают хоть какую-нибудь глупость, – беспечно сообщил он, – я просто убью их. Ведь ты держишь меня при себе именно для этого? А может, убийства – моя вторая задача?

Катя видела в зеркале, как Касатонов крадется к ней. Она всегда поражалась, думая о том, как ей удается управлять этой горой мышц при помощи одних только губ и проворного языка. Такая власть стоит любой боли.

Нет, мысленно призналась себе Катя. Она ставит боль во главу угла.

И он знает об этом, черт бы его побрал! Он все знает.

Касатонов сгреб Катю обеими руками и притянул к несокрушимой стене своей плоти.

– Бедная, бедная моя крошка, – издевательски причитал он, – что это за жизнь: неотступные мысли, сплошное беспокойство и страх! Скоро ты станешь одной из самых могущественных женщин со времен Клеопатры, а по-прежнему хандришь.