Виктория Угрюмова - Стеклянный ключ

— Может, поохранять тебя тут до завтрашнего утра? — предложил Андрей. — А то опять исчезнешь.

— Когда это я исчезала? — изумилась Тото.

— А где ты была все эти годы? Таилась? Пряталась? Енотов всяких заводила.

И было неясно, шутит он или всерьез ее укоряет за многолетнее отсутствие и его неправильную, как теперь выяснилось, жизнь.

— Дался вам этот несчастный енот.

— Енот как раз счастливый, — заметил Андрей. — Его уже подобрали, приютили, пригрели. Это я несчастный, потому что меня прогоняют.

— Потому что спят усталые игрушки, книжки спят. И одеяла, и подушки ждут ребят.

— Понял, понял. Поцелуй меня еще раз на прощание.

Он повернулся и ушел не оглядываясь.

Татьяна осторожно, чтобы не перебудить домашних, пробралась в свою комнату; с облегчением сняла роскошный наряд, украшения, расчесала волосы, сняла макияж и довольно долго просидела перед туалетным столиком, жмурясь и улыбаясь своим воспоминаниям. День выдался настолько приятный, что его не испортила даже крохотная ложка дегтя: тон, которым разговаривал с ней Говоров. И дело вовсе не в том, что он занят, а в непривычных небрежности, досаде и раздражении, тщательно скрываемых, но от того не менее очевидных.

Но ей не хотелось думать о неприятном. С этим всегда успеется. Она потянулась, села на край постели, собираясь уже уютно устроиться под одеялом и помечтать всласть. Но неведомая сила подняла ее с мягкого ложа и потащила к окну.

Татьяна осторожно отодвинула занавеску и замерла: на скамейке, сгорбившись, подперев голову рукой, сидел Андрей. В темноте трудно было что-то разглядеть; так что он скорее почувствовал, нежели увидел ее силуэт. Вскочил, подбежал к окну.

— Ты тут?

Татьяна протянула к нему руки, и он легко спрыгнул в комнату.

Он обнял ее так, что в первый момент ей сделалось больно. А ему казалось, что ее нужно держать крепко, еще крепче, еще, чтобы их уже никто и никогда не растащил. Он вдыхал аромат ее духов, от них кружилась голова; ее кожа оказалась мягкой и шелковистой на ощупь, а завитки волос щекотали шею. Она была такая родная, теплая, маленькая и беззащитная, что Андрей застонал от переполнявших его чувств.

Ее руки обнимали его и ласкали с такой изощренной и беззастенчивой нежностью, какой никогда и ни от кого он не видел. Все происходило, будто впервые в его жизни, а многое и на самом деле в первый раз — и это пугало и восхищало; и делало счастье совершенно невыносимым.

В то позднее ночное время, когда Вадим обсуждал с хозяином сложившуюся ситуацию, а Андрей собирался провести под окном у любимой всю ночь, не в силах расстаться с ней, еще один наш добрый знакомый разыгрывал из себя полуночника.

Капитан Сахалтуев писал рапорт о предоставлении ему трех суток отгулов в связи с тем, что он дежурил в этот Новый год и на Рождество. Сложность заключалась в том, чтобы составить бумагу без ошибок, правильно и по всей форме. Сам Юрка склонен был считать данную проблему старинным родовым проклятием: в ту минуту, когда ему срочно требовалось написать официальную бумагу, у него отказывали все системы.

То он начисто отрицал правила грамматики и правописания; вот и сегодня первый вариант рапорта походил на работу китайского студента-первокурсника, только-только поступившего в университет. Текст, несомненно, заинтересовал бы сатириков, но отгулы за него никто не даст. Затем Юрка забыл собственное отчество и отчего-то сделался не Ивановичем, а Игоревичем, наверняка заставив покойного родителя хорошенько поворочаться в гробу с боку на бок. Минут десять после обнаружения этой ошибки Сахалтуев перебирал в памяти всех знакомых Игорей подходящего возраста, ничего толкового не вспомнил, скомкал рапорт и принялся за новый, высунув от усердия язык.

На сей раз подвела старательность — первые три или четыре предложения он повторил по второму кругу. Не стали исключением и следующие варианты, и вот наконец к третьему часу ночи капитану удалось написать девятую, самую удачную редакцию рапорта. Он довольно допил кофе и собрался было спрятать бумагу в папку, но природная недоверчивость заставила все-таки перечитать текст еще раз. К тому же Сахалтуев вспомнил старый филологический анекдот: решили как-то издать безупречную энциклопедию, редактировали три раза, держали одиннадцать корректур; наконец напечатали и издали. На титульном листе значилось: «Энциклопудия».

Пробежав глазами свой эпистолярный шедевр, Юрка издал крик, похожий на брачный призыв гамадрила, застукавшего свою гамадрилиху в объятиях соперника-орангутанга. В правом верхнем углу листа самым аккуратным его почерком было выведено:

«Полковнику Бутузу Даниле Константинополевичу».

Глава 11

Тем утром ни Аркадий Аполлинариевич, ни Геночка так и не смогли прорваться на кухню, чтобы поучаствовать в разговоре за чашечкой кофе. Капа и Липа, заметив печальные тени, возникавшие периодически на пороге, строго на них шикали, совали печеньице или конфету из вазочки и безжалостно выпроваживали, не обращая внимания на протестующее и обиженное бормотание.

Татьяна вышла к тетушкам на диво похорошевшая, в утреннем голубом пеньюаре. Подошла, поцеловала обеих:

— Доброе утро, тетя Капа. Доброе утро, тетя Липа.

Старушки захлопотали, наливая ей крохотную чашечку ароматного горячего напитка, подставляя коробку с шоколадными трюфелями, серебряный кувшинчик, полный свежих сливок, тарелочку с крохотными печеньицами «Шлоссербубен».

— Спасибо, — сказала Тото. — Как спалось?

— Великолепно, — ответила Капа. — Такие яркие сны смотрела.

— И пробуждение было не менее любопытным, — не утерпела Липа. — Таточка, я вынуждена констатировать, что лошади, экипажи и машины имеют один и тот же недостаток. Их совершенно невозможно спрятать в наших лысоватых зарослях. Особенно от любопытных тетушек.

— А любопытные тетушки не хотят притвориться, что ничего не видели? — беззлобно подтрунила Татьяна.

— И хотели бы, — смущенно призналась Олимпиада Болеславовна, — но силенок не хватает. Любопытство сильнее нас.

— Кошмарня. То есть исповеди мне не избежать?

— Нам очень стыдно, что мы такие неделикатные, — подтвердила Капа, — но рассказывай скорее, как все это было? Он отважился на признание? Что ты ему ответила?

В этот момент — такой неподходящий — в дверь кто-то позвонил. Геночка бросился открывать, затем так же быстро протопотал назад.

— Там опять посыльный, — запыхавшись, доложил он. — Без тортика. С клумбой. — И развел короткие ручки, показывая размеры упомянутой клумбы.