Ирина Лобановская - Анатомия развода

Анюта словно постоянно спорила сама с собой, хотя прежде ей была совершенно несвойственна потребность исповедоваться таким образом.

Болезнь… Да, Роальд стал бравировать запоями и непрерывно о них говорить как о тяжелой болезни.

— Я болен, — часто оскорбленно отзывался он в ответ на просьбу что-либо сделать в доме.

— Об этом знает любая бродячая собака! — наконец не сдержалась Аня. — И тут гордиться нечем! Не понимаешь? Люди свои пороки и болезни скрывают, в отличие от тебя.

— Держи свое мнение при себе! — рявкнул Роальд. — Оно меня абсолютно не волнует!

— В последнее время с тобой стало трудно разговаривать! — заметила Анюта. — Ты становишься непереносим! И не из-за болезни, которую лелеешь и которой бравируешь. Ты просто позволяешь себе распускаться до предела. Тебе это нравится, и тебя это устраивает. Хороший жизненный принцип!

Она пыталась его лечить, но без его согласия это было невозможно. Ему оказалось трудно, почти невозможно помочь. Потому что человек должен принимать помощь, а он ее от себя отталкивал. Алик просто нуждался в своей болезни, жить без нее не мог. Это парадокс, но факт. У Роальда оказался тот к самый случай: ему требовалось все время чувствовать себя больным.

А что здесь такого? На редкость удобно. Окружающие вынуждены проявлять сочувствие, всегда можно вполне оправданно и законно сыграть на жалости. Можно легко оправдать свое ничегонеделание… В общем, сразу появляется масса чрезвычайно удобных поводов для жизнеустройства бездельника, и с этими зацепками расставаться жаль. Поэтому нет смысла выздоравливать и лечиться. Наоборот, болезнь нужно холить и лелеять, всячески ее поддерживать, избегать улучшений. И продолжать неплохо существовать за ее счет. Люди Часто чувствуют себя виноватыми по отношению к больному, чем эти хитрые больные порой изворотливо и ловко пользуются. Им невыгодно выздоравливать.

Роальд уже почти не работал. В Институте психологии умные и тактичные психологи осторожно упоминали о недуге Суровцева, что было ему на руку. Особенно усердствовал по этому поводу некий Эдуард Викторович, заведующий лабораторией, где трудился Роальд. Этот добрейший начальник, с которым Аня вынужденно познакомилась без конца уверял ее, что она не права и ведет себя неправильно по отношению к больному. Учил ее, как жить, и рассказывал, что сам тоже не сумел найти общего языка с пасынком, как ни старался.

— Вы же понимаете, Анечка, — говорил он, — психологи тоже люди. И самые обычные.

Роальд абсолютно ничего не желал делать. Только болеть, то есть пить. Это стало смыслом его жизни. Отличная жизненная позиция, продуманная во всех отношениях. Он часто думал о Кате и открывал новую бутылку водки, стоявшую на столе Почему он решил, будто Катю можно кем-то заме нить?.. Зачем устроил из своей жизни мелодраматический сериал, столь любимый народом?..

Роальд шарил в карманах в поисках денег н. водку. Пусто… Значит, снова придется клянчить Анюты…

«Дрянной характер, — думала Аня. — Роальл надо мной измывается…» У нее опускались руки.

Но круг замкнулся. Аня сама очень хотела его замкнуть раз и навсегда. Только разве она собиралась принести свою юную жизнь и жизнь двоих детей к жертвенному алтарю ее нового возлюбленного?..

Этот великовозрастный мальчик не выучился до сих пор ходить своими ногами. И Аня боялась что не научится никогда. Больной человек всегда ожесточен и не может быть настроен благодушно, объясняла она себе. Не помогали ее объяснения…

Теперь они жили рядом, как соседи, один из которых день и ночь мечтает разбавить суп другого капелькой цианистого калия или подсластить чай мышьяком.

Два парня, сидящие в вагоне метро напротив, тянули пиво из банок и с большим интересом взялись разглядывать Аню. Надо же, она еще ничего при неярком освещении… Девушка, сидящая возле них, спала с некрасиво открытым ртом, запрокинув длинноволосую голову. Так и проспит своих кавалеров, подумала Аня не без удовольствия и вышла из вагона.

Дома ее ждала новая «радость»: Роальд поскользнулся на льду возле дома — пьян был, конечно, вдрабадан — и сломал ногу. Возле него хлопотал отзывчивый Денис. Даша сидела возле телевизора и молча ликовала.

Полтора месяца, пока Алик лежал дома в гипсе, Анюту выручал безотказный и преданный папе Роальду Денис. Он делал по дому так много, что Аня иногда просто удивлялась, откуда у сына столько умения, желания и сил.

Но едва Роальд поднялся, как запил еще сильнее и попал в больницу с инфарктом.

Аня бегала к нему каждый день. Вставать он стал быстро, но непрерывно плакал и твердил, что обязательно умрет. Анюта его жалела. Почему жизнь сложилась так, как сложилась?.. Неужели у судьбы не нашлось лучшего варианта ни для Ани, ни для Алика?.. Этот Алик… Едва заметные следы ветрянки или юношеских прыщей на загорелых щеках, плотные руки с коротковатыми мужицкими пальцами, четко наметившиеся милые морщинки на лбу…

Аня с горечью всматривалась в его жалкие, молившие о прощении слезившиеся глаза…

Родственники Роальда давно отдалились от него, или он от них. Изредка звонила сестра, но желания встретиться не выражала.

— Перестань, возьми себя в руки! — пыталась убедить Роальда Аня. — Ты же мужчина, в конце концов!

Но он сомневался в этом так же, как она.

— Тебе вредно волноваться, — строго убеждала Аня. — Чем больше положительных эмоций, тем лучше!

Нервы ее были на пределу, когда на помощь явилась все та же удивительная свекровь.

— Пусть женщина сделает что угодно, — сказала Юрию мать, — изменила тебе, ушла, устроила скандал, — постарайся ее ни в чем никогда не осуждать Обвиняй кого хочешь — любовников, ее темперамент, воспитание, саму жизнь, но только не женщину! При знай ее правоту и власть, ну хотя бы притворись. И постарайся не оскорбить и не ударить. Благородство и снисхождение — твоя сила. Попробуй все забыть и простить. Если хочешь остаться на высоте и сохранить элементарную порядочность. Хотя всегда очень трудно бороться с уязвленным самолюбием. Оно бунтует и требует не прощать. И все-таки попробуй… Высшее благородство как раз в молчании и умении не искушать судьбу ради глупых утопий.

Юрий хмыкнул. Алла Николаевна невозмутимо продолжала:

— Ты даже не можешь себе представить, какой ужас порой охватывает женщину! Она панически боится состариться и стать никому не нужной. Это чувство невозможно передать. Исподволь, потихоньку в душу закрадывалась неясная тревога о том, что жизнь проходит и старость близка. Эта мысль — вроде слабого, но непрекращающегося аллергического зуда. И ты боишься себе в этом признаться. А еще больше боишься состариться, так ничего и не узнав в жизни, даже счастья домашнего очага.