Сюзанна Брокман - Телохранитель

С его стороны было нескромно срывать с нее фланелевую пижаму, но он хотел почувствовать все ее тело, его нежность и гладкость. Не правильно было прикасаться к ней так, как он это делал, и ласкать, как он ее ласкал, целовать все более страстно и оказаться в ней в одно мгновение, когда ее бедра раздвинулись, готовые принять его.

Внезапно он отпрянул.

— Кондом!

Но Алессандра привлекла Гарри к себе и здравомыслие окончательно покинуло его. Она двигалась в его объятиях медленно, томно… Это было восхитительно для раннего утреннего часа. Они двигались в одном ритме, и он проникал в нее все глубже, а ее руки сжимали его все крепче.

— Да, — прошептала Алессандра.

Когда речь заходила о сексе, Алессандра хорошо знала, чего хочет, и не стыдилась своих желаний. Она не была застенчивой и робкой в постели.

Ее глаза были полузакрыты, она издала легкий вздох, когда почувствовала, что он заполнил ее всю.

— Я только собиралась сказать, что не хочу заниматься любовью с тобой прямо сейчас — Она улыбнулась какой-то необычной для нее лукавой улыбкой. — Но теперь приходится признать, что я не была вполне честна.

Гарри заколебался:

— Ты уверена? Потому что…

Потому что она значила для него гораздо больше, чем он хотел ей показать. Это вовсе не являлось бездумным совокуплением двух существ — их вела любовь, и так было с самого начала. Он просто настолько туп и слеп, что сразу не понял этого. Он любил эту женщину, целиком и полностью принадлежал ей. Накануне вечером Гарри сидел здесь и разглагольствовал о том, как ему трудно отказаться от охоты на Майкла Тротта и как хочется снова добиться доверия Шона и Эмили. Но он был слишком труслив, чтобы поведать о своих чувствах к Алессандре. Тогда ему казалось невозможным сказать ей, что он ее любит.

И поэтому он не сказал ничего.

Алессандра заставляла его проникать все глубже в ее тело, и ему было так хорошо, что он чуть не разрыдался.

— Поцелуй меня, Гарри, — прошептала она.

Он поцеловал ее так бережно и нежно, как только умел, надеясь, что она поймет — он действительно по-настоящему ее любит.

Войдя в кухню, Шон остановился как вкопанный.

— Доброе утро, — сказал Гарри.

Уж кого-кого, а отца Шон никак не ожидал увидеть сидящим за кухонным столом.

Первой его реакцией было повернуться, выбежать из кухни и скрыться наверху, в спальне.

Вместо этого Шон подошел к буфету, открыл его, притворяясь, что ищет овсяные хлопья; на самом деле он просто пытался выиграть время.

— Кто тебя впустил? — спросил он, все еще стоя спиной к отцу.

Гарри пошевелился на своем стуле.

— По правде говоря, у меня есть ключ. Это удобно, потому что я собираюсь поселиться здесь.

— Поселиться? — Шон резко обернулся.

— Ну да.

Должно быть, прежде чем прийти сюда, Гарри приложил немало усилий, чтобы привести себя в порядок: волосы его были аккуратно подстрижены, подбородок чисто выбрит, выстиранные джинсы плотно облегали фигуру.

— Ты действительно собираешься здесь жить?

— Я же сказал — да.

— В тех случаях, когда будешь приезжать в город?

— Да.

Шон снова вернулся к своим хлопьям. Конечно, Гарри имел в виду именно это — он будет наезжать в город не чаще раза в год.

— Если точно, начиная с этой минуты я буду жить здесь всегда, — добавил Гарри. — В понедельник я отправляю своему боссу прошение об отставке.

Всегда! Шон не позволил взмывшей в душе радости охватить его целиком. Он попытался обуздать себя. Чему он научился за два последних года — так это умению не обольщаться.

Вытащив наконец коробку с хлопьями, Шон прерывистыми, неуверенными движениями открыл ее и высыпал содержимое в миску.

— Значит, бросаешь работу и мы снова становимся одной большой семьей? И ты будешь участвовать в родительских собраниях класса Эмили, а может быть, даже сможешь потренировать мою бейсбольную группу?

— Конечно, если ты этого хочешь. Шон с грохотом поставил миску на стол, и часть хлопьев разлетелась по кухне.

— Нет, папа, я этого не хочу, потому что у меня нет бейсбольной группы. Она была у Кевина. Жаль тебя разочаровывать, но я не Кевин. Я танцор. Так уж случилось, что я люблю танцы. — Шон взял молоко из холодильника и плеснул в миску. — И еще: прежде чем ты спросишь, могу ответить, что я не педик, хотя и танцор.

Он сел за стол и принялся запихивать хлопья в рот.

— Не спеши, — сказал Гарри. — Это верный путь к боли в желудке. Я знаю, что ты танцор, и, кажется, с тех пор, как тебе исполнилось четырнадцать, вопрос о твоих сексуальных предпочтениях тоже был решен. Но возможно, я ошибаюсь. Моя вина в том, что мы слишком долго не общались. — Гарри откашлялся. — Как я слышал, сегодня в Денвере пройдет отбор танцоров для летней группы.

Шон пристально посмотрел на него.

— Так ты знаешь об этом?

Гарри кивнул.

— И еще я знаю, что ты не Кевин. Я не хочу, чтобы ты был Кевином. Ему никогда не приходилось прилагать усилия, чтобы добиться чего-нибудь. Слишком легко плыть по течению, но только тогда, когда приходится останавливаться и сражаться, ты становишься мужчиной. — Гарри помолчал, ожидая, пока Шон поднимет голову. — Я понимаю тебя, парень, — продолжал он. — Ты не боишься посмотреть мне в глаза. Да, черт возьми, это так, и это хорошо! Я горжусь тобой. Я слышал, что ты один из лучших танцоров в северной части штата Колорадо…

Шон отодвинул свой стул от стола и выплеснул хлопья в мойку, потом взял губку и вытер крошки со стола. Он молча стоял некоторое время, боясь, что его голос дрогнет, боясь показать, как много для него значат слова отца.

— Да, это трогательно, Гарри, просто надрывает душу, но два года — слишком большой срок, чтобы тебе удалось одной только прочувствованной речью поставить все на свои места.

— Знаю. Это будет нелегко, но ведь я тоже боец, Шон. Нам придется потолковать и посоветоваться. Я попытаюсь опротестовать твою петицию с просьбой разрешить тебе сменить имя и предоставить опеку.

Шону наконец удалось справиться с грозившими пролиться слезами.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется тебе верить.

— Ты и не обязан. Я здесь и никуда не собираюсь уезжать.

— Только не делай этого наполовину, — сказал Шон, и голос его задрожал, несмотря на все старания держать себя в руках. — Если ты собираешься вернуться в Нью-Йорк на следующей неделе или через месяц, лучше уезжай сейчас.

— Говорю же тебе, что я не…

— Сразу после несчастья, после того как погибли мама с Кевином и мы переехали сюда, к Мардж, я не мог спать по ночам, — сказал Шон. — Я знал, что ты в Нью-Йорке, знал, что ты охотишься за людьми, убившими маму и Кевина. Вряд ли ты поймешь, что значит постоянно лежать ночью без сна, чувствуя себя больным от беспокойства и страха, что и тебя тоже убьют. Примерно год при каждом телефонном звонке мне становилось плохо, я бежал в ванную, и меня рвало — я был уверен: сейчас нам скажут, что тебя убили. Но потом мне стало ясно — это уже не имеет значения: ты бросил "нас, тебя в качестве нашего отца больше не существует, как не существует мамы и Кевина. — Голос Шона снова дрогнул. — Я до сих пор не могу избавиться от этого странного чувства. Каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, что это ежегодное явление призрака из прошлого, и каждый раз мне бывает от этого больно.