Ани Сетон - Гнездо дракона

Крохотный белый гробик отправился в церковь, сопровождаемый лишь слугами и Пегги, которая так и не позволила своей хозяйке вставать.

На следующее утро после похорон Николас сошел вниз. Он вошел в спальню Миранды и поприветствовал ее быстрым поцелуем.

— Доброе утро, любовь моя. Вы хорошо выглядите. Белое всегда так шло вам.

Она ошеломленно уставилась на него. Ее глаза в недоумении опустились на белый ночной наряд, затем вновь поднялись на лицо мужа. Оно похудело, осунулось и приобрело землистый оттенок, которого раньше никогда у него не было. Его костюм и галстук были измяты, и явственно ощущалось, что он давно не принимал ванну,

— Николас, — заплакала она, — я так волновалась за вас.

— Что за глупости, — ответил он и улыбнулся. Под этой улыбкой скрывалось явное предупреждение. Он подошел к окну и раздвинул шторы.

— Должно быть на западном канале лед не менее трех футов толщины, да и на пристани он достаточно крепок. Кстати, мы можем устроить прием. Я сейчас же составлю список. Ты когда-нибудь каталась на коньках, дорогая?

— Прием? — повторила она. — Я просто не понимаю тебя!

Миранда отвернулась. Она была уверена, что когда первый приступ его горя пройдет, они смогут утешить друг друга, и что это несчастье сделает их гораздо ближе друг к другу.

И вот теперь, когда Николас продолжал спокойно говорить о приглашениях, о состоянии дорог и возможности нового снегопада, она с ужасом представила свое будущее.

И действительно, за всю их последующую совместную жизнь он никогда не упоминал об этом ребенке и, казалось, даже не слышал, когда несколько раз кто-нибудь заговаривал о нем. Можно было подумать, что этого младенца никогда не существовало и вовсе.

Глава восемнадцатая

Трагедия у Ван Ринов заставила смягчиться даже самые суровые сердца. Как-то весенним мартовским днем вдова Мери Ливингстон, надев самый лучший из своих белых гофрированных чепчиков, провела вечер у своих друзей, а затем отправилась в Драгонвик.

После этого визита она всем стала рассказывать, что миссис Ван Рин совершенно очаровательное создание, а ее манеры теперь безупречны.

— Я просто не могу винить Николаса за то, что он женился на ней, — говорила вдова миссис Роберт Ливингстон из Линлитгоу, которая навестила ее, чтобы выпить с ней чашечку чая. — И по моему мнению, ему повезло. Ты же знаешь, еще в детстве он был ужасно упрям. Я помню, как его бедная мать… Катрина Бринкерхоф из Ринебекка… она все время так беспокоилась о нем. Он всегда был мрачным, высокомерным и твердолобым. Только мать и могла сладить с ним. Отца он никогда не слушал.

Она замолчала, наливая гостье вторую чашку, а затем задумчиво добавила:

— Она была хорошенькой, эта Катрина. Я никогда не видела таких густых золотых волос. И мне кажется, что новая жена Николаса очень похожа на нее.

— Вот как? — вежливо спросила другая леди и взяла кусок пирога.

— И вот я все думаю, — продолжала вдовствующая Мери, следуя за нитью своих рассуждений, — действительно ли Джоанна была счастлива с Николасом?

— Ну само собой! — воскликнула миссис Роберт. — Она с ума сходила по нему, и он всегда был ей так предан.

Вдова склонила свою величавую голову.

— Я знаю, но Джоанна еще задолго до того, как она стала столь… столь дородной и… — вспомнив в последний момент, что говорит о мертвой, она заменила слово «тупой» на «медлительной», — так вот, она как-то сказала мне, что Николас ни за что не простит ее за то, что она не родила ему сына. Это были ее собственные слова: «Он никогда меня не простит». Конечно, у нее даже не было шанса попытаться еще раз, ну, ты понимаешь…

Вдова, наклонившись вперед, прошептала несколько слов. Старая леди вошла в возраст откровенности и временами ее речи бывали очень нескромными. Миссис Роберт Ливингстон вспыхнула.

— О конечно, — торопливо сказала она, — разочарование, конечно, но это же случается со многими.

— То же самое я сказала и Джоанне, но она лишь сидела и смотрела на меня своими круглыми светлыми глазами. «Вы не знаете Николаса», — сказала она. Она произнесла это таким тоном, что я была даже встревожена.

— Неужели? — переспросила миссис Роберт, которую этот разговор уже начал утомлять, так как она не очень хорошо знала Ван Ринов. — Но у них, без сомнения, еще будут здоровые дети. И если вы считаете, что его новая жена может быть принята в обществе, я тоже вспомню о них, когда буду в тех краях.

Она так и сделала, а ее примеру последовала вся местная знать.

В этот год Ван Рины постоянно выезжали в свет. Николас был охвачен лихорадочной деятельностью. Прошли те тихие семейные вечера, которыми они наслаждались, ожидая ребенка. Иногда он приглашал гостей на несколько недель. Самых разных людей — аристократию Нью-Йорка или Олбани, английских дворян — в это время в Нью-Йорке всегда было несколько путешествующих иностранцев со своими заметками типа «Мои наблюдения об американской жизни». Приглашал он и военных, хотя ни один из них чином не был ниже капитана. В сентябре сдался Мехико, и восточные штаты США заполнились вернувшимися с победой героями.

Драгонвик звенел от голосов с самого утра, когда гости по зову большого колокола собирались к завтраку, и до полуночи, когда те разбредались по своим комнатам, изнемогая от усталости.

У Миранды не было ни желания, ни времени, чтобы разобраться с состоянием своей души. Повсюду за пределами ее комнаты толпились люди, а в комнате всегда находился Николас.

У нее не было друзей. Несколько раз кто-то из множества гостей нравился ей, и она начинала думать, что наконец-то нашла человека, который может стать ее другом. Но из этого ничего не выходило — тут же вмешивался Николас, и гость немедленно отходил, видя в Миранде только очень хорошенькую юную женщину, обожающую своего супруга, которая сама из себя мало что может представлять.

В то же время визит матери Миранды постоянно откладывался. Теперь Абигайль могла приехать в любое время. Ревматизм наконец оставил ее в покое, а с ребенком Табиты все шло хорошо. Когда Абигайль получила письмо, сообщающее о смерти ребенка Миранды, она думала, что придется ехать в Драгонвик. Но проходил месяц за месяцем, а о ее приезде больше не было и речи. Письма Миранды стали очень редкими и сухими словно бюллетени светской хроники.

«Вчера мы принимали бывшего президента Ван Бурена и многих других людей, интересующихся выборами», или «Завтра мы едем на бал к Асторам. Думаю, что будет замечательный прием». И ни слова о себе или о своем муже.

Абигайль скрывала свое беспокойство за излишней раздражительностью. Эфраим, мальчики и даже маленькая Чарити постоянно страдали теперь от ее растущей придирчивости.