Дафна дю Морье - Трактир «Ямайка»

Мистер Бассат стоял рядом с ней, неловкий и расстроенный, и все повторял, что тетя совсем не мучилась, что она даже не успела испугаться; а потом, поняв, что Мэри лучше оставить в покое, что помочь он ей все равно не может, судья зашагал через двор обратно к трактиру.

Мэри сидела неподвижно, закутавшись в плащ. Она молилась, по-своему молилась о том, чтобы тетя Пейшенс простила ее и обрела мир, где бы она сейчас ни находилась, и чтобы тяжкие оковы жизни спали с нее, принеся освобождение. Еще она молилась, чтобы тетя Пейшенс поняла, что Мэри пыталась ей помочь; а главное — чтобы ее мать не оставила ее одну. Сами эти мысли приносили Мэри некоторое утешение, и она знала, что если снова начнет перебирать в уме историю последних нескольких часов, то опять начнет себя обвинять: если бы она не покинула трактир «Ямайка», тетя Пейшенс, может быть, не умерла бы.

Однако из дома снова донесся возбужденный гомон. На этот раз послышались крики и топот бегущих ног, и несколько голосов зазвучали одновременно. Ричардс, в волнении забыв о возложенной на него ответственности, подбежал к открытому окну гостиной и перекинул ногу через подоконник. Раздался грохот раскалывающегося дерева, и с окна запертой комнаты были сорваны ставни; туда, по-видимому, до сих пор никто не входил. Люди оторвали деревянную преграду, кто-то поднес факел, чтобы осветить помещение: Мэри видела, как пламя пляшет в потоке воздуха.

Затем свет исчез, и голоса замерли в отдалении, и она услышала топот ног на задворках дома. И вот они вышли из-за угла во двор, шесть или семь человек со сквайром во главе; они тащили за собой нечто; это нечто извивалось и корчилось, и с хриплыми отчаянными криками пыталось вырваться.

— Они его поймали! Это убийца! — крикнул Ричардс Мэри.

Она обернулась, сбросив капюшон, закрывавший ей лицо, и посмотрела на группу людей, подошедших к двуколке. Пленник уставился на девушку, щурясь от света, который бил ему в глаза; его одежда была покрыта паутиной, а лицо небритое и грязное: это был Гарри-разносчик.

— Кто это? — кричали все. — Вы его знаете?

Сквайр вышел из толпы и приказал подвести этого человека поближе, так, чтобы девушка могла хорошо его видеть.

— Что вам известно об этом малом? — спросил он Мэри. — Мы нашли его там, в запертой комнате, лежащим на каких-то мешках, и он говорит, что ровно ничего не знает о преступлении.

— Он из компании дяди, — медленно сказала Мэри, — и он пришел прошлой ночью в трактир и поссорился с хозяином. Дядя одержал верх и запер этого человека в той комнате, угрожая ему смертью. У него были все причины убить моего дядю, и никто кроме него не мог этого сделать. Он вам лжет.

— Но дверь была заперта снаружи; нам пришлось ее вышибать втроем, — возразил сквайр. — Он вообще не выходил из комнаты. Взгляните на его одежду; взгляните на его глаза, все еще ослепленные светом. Убийца — не он.

Разносчик украдкой поглядывал на своих стражей; его маленькие подлые глазки метались во все стороны, и Мэри тут же поняла: сквайр сказал чистую правду, Гарри-разносчик не мог совершить этого преступления. Он сидел в запертой комнате с тех пор, как трактирщик запер его там, то есть больше суток. Разносчик сидел в темноте и ждал, когда его выпустят, а за эти долгие часы кто-то пришел в трактир «Ямайка» и снова ушел, сделав свое дело, под покровом ночи.

— Тот, кто это сделал, ничего не знал об этом мерзавце, запертом в дальней комнате, — продолжал сквайр, — и, насколько я понимаю, как свидетель он нам сейчас бесполезен, потому что ничего не слышал и не видел. Но мы все-таки посадим этого человека в тюрьму и повесим, если он того заслуживает, а я бьюсь об заклад, что да. Но сперва он станет свидетелем обвинения и назовет нам имена сообщников. Один из них из мести убил трактирщика, и можете не сомневаться, мы выследим убийцу, если пустим по его следам всех собак в Корнуолле. А этого отведите в конюшню и держите там. Пусть один сторожит, а остальные пойдут со мной обратно в трактир.

Разносчика уволокли прочь, и он, понимая, что обнаружилось какое-то преступление и подозрение может пасть на него, наконец обрел дар речи и начал болтать о своей невиновности, жалобно взывая к милосердию и клянясь Святой Троицей, пока кто-то не стукнул его кулаком и не пригрозил вздернуть прямо здесь и сейчас, над дверью конюшни, если он не замолчит. Это утихомирило разносчика, и он принялся еле слышно богохульствовать, то и дело поглядывая крысиными глазками на Мэри, которая сидела над ним, в двуколке, в нескольких ярдах.

Девушка ждала, подперев подбородок ладонями, с откинутым назад капюшоном, и не слышала его богохульств и не видела узких бегающих глаз, потому что вспоминала другие, смотревшие на нее утром; она слышала другой голос, который сказал недавно спокойно и холодно о собственном брате: «Он за это умрет».

Ей вспомнилось признание, небрежно брошенное по пути на Лонстонскую ярмарку: «Я никого никогда не убивал — пока»; и цыганка на базарной площади: «У тебя на ладони кровь; однажды ты убьешь человека». Все мелочи, которые Мэри хотела бы забыть, снова всколыхнулись, обвиняя Джема: его ненависть к брату, его черствость и бессердечие, отсутствие чуткости, дурная кровь Мерлинов.

В ней-то все дело. Против крови не пойдешь. Порода свое возьмет. Джем пошел в трактир «Ямайка», как обещал, и его брат умер, как он и поклялся. Реальность предстала перед Мэри во всем своем безобразии и ужасе, и теперь она подумала, что лучше бы ей было остаться, чтобы Джем убил и ее тоже. Он был вор, и как вор в ночи он пришел сегодня и опять ушел. Мэри знала, что обвинение против него может быть выстроено последовательно, шаг за шагом, и сама она будет свидетелем; его окружат таким кольцом, из которого уже не вырваться. Ей нужно только подойти сейчас к сквайру и сказать: «Я знаю, кто это сделал», и они выслушают ее, все они. Они столпятся вокруг нее, как свора гончих, рвущихся в погоню, и след приведет к нему, за Тростниковый брод и через Труартское болото, на пустошь Двенадцати Апостолов. Может быть, Джем там сейчас спит, забыв о своем преступлении, ни о чем не тревожась, растянувшись на кровати в одиноком домике, где родились он и его братья. С наступлением утра Джем, оседлав лошадь, быть может, насвистывая, исчезнет прочь из Корнуолла навсегда — убийца, такой же, как некогда и его отец.

В своем воображении Мэри слышала топот его лошади по дороге, доносящийся издалека в ночной тиши, отбивающий tempo[2] прощания; но воображение подкреплялось рассудком, и звук, который она слышала, не был призрачным порождением ее фантазии, оказавшись настоящим топотом лошадиных копыт по дороге.