Я тебя ненавижу - Елена Рахманина

в глаза, что мне становилось даже жаль парня, ведь в её взгляде явно прочитывалось недоумение. «Зачем он флиртует, когда её цель встать на ноги?» – таился в глазах девушки немой вопрос. Он был ей совсем не интересен, и она не пыталась это скрыть за вежливым изгибом губ.

Всё время от госпитализации до выписки я жил в Москве и вел более чем праведный образ жизни, только вовсе не потому, что этого требовал отец. У каждого, наверное, возникают переломные моменты, после которых всё меняется на сто восемьдесят градусов. Я понял, что больше не могу жить как раньше, выводить из себя отца очередными дебошами, не сдерживая свой горячий нрав, совершать сумасбродные поступки, зная, что мне всё сойдёт с рук. Пришло осознание, что мои действия, словно у подростка, были связаны с отцом, я уже не ждал, как в детстве, его внимания, с возрастом эта потребность трансформировалась в безразличие к нему, и его гнев приносил мне чувство удовлетворения. Видя, как живёт эта девочка, я понял, что и мне что-то нужно менять в своей жизни, потому что я не был сам себе хозяином. Отец был знатоком в шантаже, знал, на какие точки нажать, чтобы человек вёл себя так, как это требуется ему. Для него не имело особого значения, кто перед ним, деловой партнёр, конкурент или сын. И вырваться из-под его влияния я мог, только отказавшись от его денег, о чем я думал всё больше и больше.

И всё же мой характер оставался таким же паршивым, как и раньше, человеческие качества после детства с моим родителем оставляли желать лучшего, и порой мне казалось, что я эмоциональный калека. Мои поступки, совершённые для девушки, не имели ничего общего с благородством. С Алёной я преследовал определённые цели – я хотел получить её прощение. Покупал его деньгами, потраченными на лечение в лучшей клинике, своим временем, которое проводил с ней, своим вниманием, на которое ей было начхать. Не умел по-другому, не знал, как быть бескорыстным в своих побуждениях, я хотел забрать у неё прощение в обмен на что-то, потому что мне не хотелось, чтобы за мной тянулся всю оставшуюся жизнь шлейф вины за испорченную мной жизнь непростой девушки. Она была упрямой, но и я тоже.

Врачи могли выписать её и ранее, уже на следующий день после операции, но я знал, что работающая бабушка вряд ли сможет позаботиться о лежачей больной, а про мать и отца я так ничего и не услышал за всё это время и подозревал, что кроме бабушки у неё никого и нет, поэтому заранее договорился о том, что её не выпишут до того, как Алёна не встанет на костыли.

В день выписки я стал невольным свидетелем разговора Алёны с бабушкой:

– Бабуль, ну неужели нет иной возможности вернуться в город, кроме как с ним?

Речь, очевидно, шла о том, что я вызвался отвезти её домой. Упрямица рассчитывала, видимо, что сможет отделаться от меня по возвращении. Я же находился всё это время в Москве лишь с согласия отца, объяснив ему сложившуюся ситуацию, а он, как ни странно, принял это и не стал спорить, лишь напомнив мне, что, как только девочку выпишут, я вернусь в город Н., но мой срок пребывания увеличится ещё на один месяц.

– Нет, баб, я его ненавижу, слышишь? Всей душой ненавижу.

Невольно вздрогнул, когда услышал эти слова. Нет, девушки и раньше кидали мне это в лицо в пылу гнева во время расставания, но никогда это не звучало столь искренне. Ненависть в ней клокотала, вибрировала по коже, я буквально чувствовал её, когда находился с ней рядом, видел в отражении её глаз.

Судя по тому, как Алёна тяжело, сквозь стиснутые зубы, выдохнула, ответ бабушки остался неизменным. Но я знал это заранее, потому что в разговоре с Антониной сам настоял единолично забрать её внучку. Во-первых, мне не хотелось, чтобы она моталась зря в Москву, во-вторых, мне действительно было интересно, как будет вести себя девушка во время шестичасовой поездки со мной в машине наедине, а в-третьих, мне самому нужно было вернуться в город Н.

В день выписки конструкцию, фиксирующую штифты в лодыжке, уже сняли и заменили современным ортезом, в ноге осталась титановая пластина. Медсестра хотела подвезти её к моей машине на медицинском кресле, но девушка, отрицательно покачав головой, взяла костыли, с помощью которых ей предстоит передвигаться следующие недели, и сказала, что очень хочет пройтись. Врач одобрил, но просил не усердствовать, а молодого человека, то бишь меня, проследить чтобы больная, не дай бог, не упала.

Персонал клиники был уверен, что у нас с девушкой отношения, что меня забавляло, а её раздражало, и она всем видом показывала, что это не так и нас с ней ничего не связывает. В какой-то мере меня это даже задело.

Я шёл рядом, пока она аккуратно переступала одной ногой, помогая себе костылями, а повреждённую ногу подтягивала к себе, чтобы не касаться земли. Она была так сосредоточена на этом процессе, что я мог беспрепятственно наблюдать за ней. Алёна сильно прикусила себе нижнюю губу, тёмные ресницы подрагивали, не отводя глаз от дорожки, и я видел, как сложно ей после долгих недель в постели передвигаться таким образом, поэтому был готов в любой момент её подхватить. Но она, как и всегда, показала своё упрямство и с каплями пота, что стекали по вискам, дошла до моей машины и застыла.

Я не был настолько дебилом, чтобы пригнать сюда тот спорткар, на котором сбил её, и выбрал куда более просторный и безопасный Рендж Ровер.

– Ты хочешь сесть на пассажирском сиденье или сзади?

Ответом был, как и всегда, полный игнор.

Я тяжело вздохнул и открыл перед ней заднюю дверцу. Девушка не двинулась с места. Понятно. Отодвинув переднее кресло как можно дальше, чтобы ей было удобнее, я помог забраться в машину, и так как она отлично понимала, что без моей помощи не обойтись, приняла эту процедуру стоически с выражением великой мученицы. Она практически ничего не весила, и меня ужаснуло то, насколько она была лёгкой, те мышцы на её теле, которые я видел в первые дни после аварии, сдулись, и сейчас я наблюдал кости, обтянутые кожей. Тем не менее она не выглядела больной или истощённой, от неё приятно пахло, и я не мог понять, неужели это в больнице такой классный шампунь, надо будет узнать марку.

Единственный способ общения