Карен Монинг - Тайна рукописи

– Как она может винить себя в смерти Алины?! – закричала я.

– В первую очередь она ставит себе в вину то, что отпустила ее в Ирландию, – устало ответил отец, и я поняла, что он много раз говорил с мамой на эту тему, но результата не добился. Возможно, упрямство я унаследовала с обеих сторон. Мама тоже умеет бить копытом.

– Но это же смешно. Это все равно, что вызвать такси и, если оно попадет в аварию, считать себя причиной катастрофы. Ведь такси вызывали не вы. Ты не мог знать, что что-то пойдет не так, и мама тоже.

– Однако нас предупреждали об этом, – сказал отец так тихо, что я почти не расслышала этих слов, а потом решила, что ослышалась.

– Что? – переспросила я. – Что ты только что произнес? Кто-то советовал вам не отпускать Алину в Ирландию? Ох папа, люди всегда полны предрассудков и предубеждений. Все пророки, когда событие уже произошло. И не стоит их слушать!

Хоть я и любила Ашфорд, но прекрасно представляла себе его наиболее шумных и наименее воспитанных обитателей, которые приходят в магазин за продуктами и, завидев маму и папу, начинают отнюдь не тихо говорить вещи такого вот рода: «Ну а чего они, собственно, ожидали, отпуская дочь за тысячи миль от дома одну-одинешеньку?»

Словно подтверждая мои мысли, папа сказал:

– Какие родители могут отпустить свою дочь одну-одинешеньку за тысячи миль от дома?

– Любые родители отпустят своего ребенка учиться за границу, – возразила я. – Вам не в чем себя винить.

– А теперь и ты тоже уехала. Возвращайся домой, Мак. Разве тебе здесь не нравилось? Разве тебе плохо с нами? Мы всегда думали, что вы с сестрой счастливы дома, – сказал он.

– Мы и были счастливы! – воскликнула я. – Я была счастлива! А потом Алину убили!

Повисла тяжелая тишина, и я больше всего жалела, что не смогла держать на замке свой большой болтливый рот. А потом папа сказал:

– Забудь об этом, Мак. Просто забудь. Нужно жить дальше.

– Что? – Я застыла. Как он может такое говорить?

– Ты хочешь сказать, чтобы я возвращалась домой, оставив монстра, который сделал это с Алиной, гулять на свободе? Позволила ему бродить где вздумается и убивать еще чьих-нибудь дочерей?

– Да клал я большую вонючую кучу на чужих дочерей!

Я вздрогнула. Я никогда, никогда в жизни не слышала, чтобы мой отец ругался. Если он вообще это делал, то либо про себя, либо очень тихо.

– Я беспокоюсь о своей дочери. Алина мертва. Ты нет. Ты нужна своей матери. Ты нужна мне. Садись на самолет. Собирай вещи и немедленно возвращайся домой, Мак!

Клянусь, я придумала тысячи разных способов начать нужный мне разговор, от нескольких наводящих предложений до пятиминутных объяснений и извинений за то, что собираюсь спросить, но ничего подобного я не сказала. Я открыла рот и так замерла. Я едва дышала в телефонную трубку, думая обо всех тех вещах, что могу и должна сейчас сделать, включая вариант заткнуться и никогда не спрашивать отца ни о чем.

Я была в шестом классе, когда нам объясняли разницу между карими и голубыми глазами, о доминантных и рецессивных признаках и о том, какие дети получаются у определенного типа родителей. А потом, вечером, я вернулась домой и посмотрела на папу с мамой. Я ничего не сказала, поскольку у Алины были такие же, как у меня, зеленые глаза, так что мы определенно были родными, и я всегда следовала политике страуса: если поглубже спрятать голову в песок, я не увижу того, что уставилось на меня, и оно меня тоже не увидит. И как бы люди ни старались оспорить это, но именно сознание определяет бытие. То, во что ты решаешь верить, делает тебя тем, кто ты есть. Одиннадцать лет назад я решила быть счастливой дочерью в счастливой семье. Я решила выбрать соответствие, выбрать свою принадлежность, чувствовать себя в безопасности, привязать себя к глубоким, сильным, гордым южным корням. Я решила верить, что теория ДНК ошибочна. Я решила верить, что учителя не всегда знают, о чем говорят, и что ученые никогда не поймут, что все дело в человеческой психологии. Я никогда и ни с кем этого не обсуждала. Да мне и не нужно было. Я знала, во что верю, и этого было достаточно. Я еле-еле сдала этот предмет на проходной балл и никогда с тех пор не бралась изучать биологию.

– Пап, скажи, меня удочерили? – спросила я.

На другом конце провода раздался задыхающийся звук, словно Джеку Лейну кто-то попал бейсбольной битой в живот.

Скажи, что нет, папочка, скажи, что нет, папочка, скажи, что нет.

Тишина все длилась.

Я крепко зажмурилась, чтобы не заплакать.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Последовало очередное долгое молчание, которое прерывалось лишь тяжелыми вздохами.

– Мак, я сейчас не могу оставить твою мать в одиночестве. Ей нельзя быть одной. Она слишком накачана таблетками и не уравновешенна. После того как ты улетела в Дублин, она... ну... просто распалась на части. И лучшее, что ты можешь сейчас сделать для всех нас, это вернуться домой. Сегодня же. Вечером.

Он сделал паузу, потом осторожно добавил:

– Малышка, ты в любом случае наша дочь.

– Правда? – Мой голос внезапно стал скрипучим, он царапал мне глотку. – А по рождению? По рождению я тоже ваша дочь, папа?

Я открыла глаза, но не могла сфокусировать взгляд.

– Прекрати, Мак! Я не знаю, откуда ты этого набралась! Чем ты там занимаешься, что начинаешь поднимать такие темы? Возвращайся домой!

– Неважно, откуда я этого набралась. Важно только то, что происходит. Скажи мне, что вы не удочерили нас с Алиной, папа, – настаивала я. – Скажи мне это! Скажи! Просто произнеси эти слова, и мы закончим разговор. Это все, о чем я тебя прошу. Скажи, что нас с Алиной не удочерили. Произнеси эти слова. Или ты не можешь?

И снова страшная, неприятная тишина. А потом ответ:

– Мак, детка, мы любим тебя. Возвращайся домой. – На последнем слове его обычно сильный, глубокий баритон дал трещину. Папа прочистил горло, и когда он заговорил снова, он говорил хорошо поставленным, убедительным голосом консультанта по налогам, отработанным на многочисленных клиентах – невозможно было не верить ему и тому, что он знает, как лучше. Спокойный, искренний, поддержанный почти двумя метрами уверенного в себе, сильного тела южанина, раньше этот голос всегда срабатывал.

– Мак, я закажу тебе билет на самолет, как только мы закончим разговор. Иди, собирай вещи и отправляйся в аэропорт. Я не хочу, чтобы ты о чем-то задумывалась по дороге туда. Даже не подтверждай освобождение номера в гостинице. Я сам оплачу все твои телефонные счета. Слышишь меня? Я перезвоню тебе и скажу, каким рейсом ты полетишь. Собирайся и выезжай. Ты слышишь меня?

Я смотрела в окно. Начинался дождь. Вот оно: та ложь, которую он отказывается произносить вслух. Если бы меня не удочерили, папа сказал бы об этом без промедления. Он рассмеялся бы и сказал: «Конечно же, тебя не удочеряли, маленькая дурочка». И мы оба посмеялись бы над тем, что я могла быть такой глупой. Но он не сказал этого, потому что не мог.