Лаура Риз - Сверху и снизу

— Прости, — тихо говорю я. Он обнимает меня, и мы долго стоим, не выпуская друг друга из объятий.

— Я люблю тебя, Нора, — после минуты молчания раздается голос Яна, — и говорил с Филиппом только потому, что мне нужно было кому-то довериться. Мне невмоготу больше терпеть то, что происходит между нами. Наши отношения должны стать лучше. Если бы ты рассказала, что происходит, я бы не выворачивался наизнанку перед посторонним человеком. Я больше так не могу. Ты должна со мной поговорить.

Я согласно киваю, потому что тоже понимаю — дольше это продолжаться не может. Так или иначе скоро все разрешится.

Ночью мы лежим в постели, накрытые лишь тонкой белой простыней, и молчим.

— Я хочу воды, — наконец говорит Ян. — Ты тоже?

Я киваю, и, он, встав, надевает трусы, а потом выходит из комнаты. Я слышу, как Ян возится на кухне: вот он включает свет, открывает крышку шкафа, наливает воду.

Повернувшись, я натягиваю на себя простыню. Мы пытались заниматься любовью, но получилось не очень здорово; у меня так и вообще ничего не вышло. Самое ужасное, что, когда Ян целует меня, я ничего не чувствую. Нет, неверно — я испытываю чувство вины, но больше не испытываю к нему желания. Когда сегодня мы легли в постель, Ян медленно меня поцеловал и стал водить рукой по моему телу — по изгибу груди, по плоской поверхности живота, по нежной плоти внутренней стороны бедер. Я лежала не шелохнувшись, и у меня было такое чувство, словно я едва терплю его. Мне хотелось сказать, чтобы он остановился, но я уже три недели под тем или иным предлогом не допускала его к себе — головная боль, месячные, усталость. Прошло столько времени, что уже невозможно было сказать «нет». Мои попытки проявить хотя бы некоторый энтузиазм ни к чему не привели — я чувствовала себя той самой женой из анекдота, которой сказали, что она время от времени должна удовлетворять похотливые желания своего мужа.

Видя, что я не испытываю ни малейшего сексуального желания, Ян всячески пытался меня возбудить, делал все, что в нормальных условиях пробудило бы к жизни мои гормоны, но на этот раз во мне ничего так и не шевельнулось, я лежала не двигаясь, держа руки по бокам. В конце концов он просто лег на меня и трахнул, со злостью вонзаясь в меня, а я не сопротивлялась и просто лежала, удивляясь тому, что даже его грубое обращение не возбуждает меня, как это всегда происходило с М., и дожидаясь, когда он кончит.

Встав с постели, я надеваю длинную голубую тенниску и отправляюсь на кухню. Ян, сидя за столом, поднимает на меня взгляд.

— Прости, — негромко говорит он. Вздохнув, я сажусь напротив него.

— За что? Это моя вина.

Не поднимая глаз, Ян качает головой, а потом, потянув себя за нижнюю губу, берет меня за руку. Ему сейчас трудно — он считает, что изнасиловал меня, хотя это вовсе не так. Я слышу, как за угол заворачивает машина и удаляется от нас по улице.

— Прости меня, — повторяет он. — Я знал, что ты не хочешь заниматься любовью, но тем не менее поступил по-своему, и зря. — Он говорит медленно, запинаясь, в его голосе звучит боль. — Просто не знаю, что делать, Нора. Ты не хочешь сказать мне, что происходит, не хочешь, чтобы я помог тебе. — Помолчав, он добавляет: — Я не хочу, чтобы это повторилось. Возможно, будет лучше, если мы перестанем встречаться.

Я слышу, как Ян говорит, чувствую его прикосновение, но он сейчас очень далеко от меня. Он уходит из моей жизни. Не физически, конечно, но я больше не чувствую связи с ним. Теперь меня за все мучает совесть: за пренебрежительное отношение к Фрэнни, за сексуальное возбуждение, которое вызывает у меня М., за неверность Яну. Моя жизнь наполнена чувством вины, которое определяет все мои поступки. У меня два мужчины и две жизни, совершенно различные и вместе с тем связанные — как отражение в зеркале и то, что оно отражает. М. — моя фантастическая жизнь, Ян — реальная, но различие между ними стерто. Я перевожу взгляд с объекта на отражение и не могу их разделить: М. становится моей реальностью, в то время как образ Яна в моих мыслях становится все бледнее. Я не хочу, чтобы было так. Жизнь с Яном — та, которая мне по сердцу, — прямо на глазах начинает разваливаться, и верх постепенно берет М.

Я опускаюсь на колени рядом с Яном и кладу голову ему на колени.

— Не покидай меня, пожалуйста! — Мой голос звучит еле слышно. — Ты мне очень нужен. Так, как сейчас, будет не всегда. Дай мне еще немного времени.

Увы, сама я не считаю, что время что-то исправит. М. все больше сжимает свою хватку, и чем дальше, тем сильнее она становится. Я не могу от него оторваться и, как Фрэнни, просто плыву по течению, ожидая развязки.

Мы возвращаемся в постель и сразу засыпаем. В три часа ночи я просыпаюсь, чувствуя, что что-то изменилось. Прислушиваюсь к темноте. Это ветер: я слышу его завывания, он, словно привидение, рвется в окно, требуя, чтобы его впустили. Ветки деревьев бьются о стену дома, опрокидывается мусорный бак, ветер с лязгом катает его туда-сюда. Я прижимаюсь к спящему Яну, обнимаю его и снова засыпаю.

Глава 31

Дни становятся все длиннее, погода — все жарче. По почте пришли еще фотографии, на одной я выхожу из атлетического клуба со спортивной сумкой в руке, на другой вхожу в кабинет врача для ежегодного профосмотра. Я показывала их Джо, но на них оказались только мои отпечатки пальцев. Джо говорит, что, возможно, это просто чья-то шутка, и снова советует мне держаться подальше от М. Странное ощущение — знать, что кто-то за тобой наблюдает; М. всячески отрицает, что имеет какое-либо отношение к снимкам; тогда, я пытаюсь проверить его фотокамеру, но без всякого успеха. И вообще августовская жара снижает мою активность.

Лето — мое самое не любимое время года; я отношусь к нему как к чему-то такому, что нужно перетерпеть — вроде плохого настроения друга. Если температура держится в районе тридцати градусов по Цельсию, это не страшно, даже тридцать пять еще терпимо, но. когда переваливает за сорок, я начинаю страдать. Кондиционер работает весь день, но когда приходится выходить из дома, жара обрушивается на меня словно молот.

За тридцать пять лет мне бы уже пора привыкнуть к такому лету, но не получается — я плохо сплю, а во сне задыхаюсь и тону. По утрам я лежу в постели полусонная, и часть моего сознания желает вновь провалиться в бессознательное состояние: вернись ко сну, нашептывает мне чей-то голос, не вставай. К чему суетиться?

Я снова тону в каком-то водоеме, легкая, как падающий лист, но, прежде чем успеваю достигнуть дна, вдруг вспоминаю, что пора вставать, делать неотложные дела — и тут начинается борьба. Я должна подняться на поверхность, преодолев это уютное состояние, которое побуждает меня расслабиться, успокоиться. Не суетись, куда ты? Наконец, измученная борьбой, я просыпаюсь, но иногда еще прежде успеваю вырваться на поверхность и глотнуть воздуха, тогда мои легкие начинают болеть, словно под водой я слишком долго задерживала дыхание. Когда такое случается, я выхожу из дома и, вдыхая свежий утренний воздух, босиком, в одной ночной рубашке прогуливаюсь по мокрой от росы свежескошенной траве. Травинки покалывают мои ступни, и паническое ощущение удушья постепенно покидает меня, исчезает в никуда, словно пар из чайника. Солнце еще не взошло, и все вокруг — деревья, цветы, трава — кажется бесцветно-серым. Почему-то это меня успокаивает. Сев на крыльцо, я жду восхода солнца. Двор светлеет, начинает сиять всеми красками дня, лужайка приобретает четкие границы, обозначенные подстриженными кустами. Порядок побеждает, и у меня уже нет ощущения, что я куда-то исчезаю.