Дафна дю Морье - Трактир «Ямайка»

— Я этого не говорила. Вы ничего не понимаете.

— Женщины думают не так, как мужчины: мы движемся различными путями. Вот почему у меня нет к женщинам расположения: от них только неприятности и неразбериха. Было довольно-таки приятно проехаться с вами в Лонстон, Мэри, но когда дело идет о жизни и смерти, как сейчас, ей-богу, я хотел бы, чтобы вы оказались за сотню миль отсюда и чопорно сидели с шитьем на коленях где-нибудь в опрятной гостиной, где вам самое место.

— Такого никогда со мной не было и никогда не будет.

— Почему нет? Когда-нибудь вы выйдете замуж за фермера или за мелкого торговца и заживете, пользуясь уважением соседей. Только не рассказывайте им, что вы когда-то жили в трактире «Ямайка» и что вас любил конокрад. Они вас тогда на порог не пустят. До свиданья, и всего вам хорошего.

Джем встал и пошел к окну. Он пролез в дыру, которую пробил в стекле, и, обхватив ногами столб крыльца и одной рукой держась за одеяло, спустился на землю.

Мэри наблюдала за ним из окна и инстинктивно помахала рукой на прощанье, но Джем повернулся и пошел, не оглянувшись, скользя по двору, как тень. Девушка медленно втянула наверх одеяло и положила его обратно на кровать. Скоро наступит утро; ей больше не заснуть.

Мэри сидела на кровати, ждала, когда отопрут ее дверь, и строила планы на ближайший вечер. Она не должна навлечь на себя подозрения за весь этот долгий день; она должна вести себя пассивно, даже угрюмо, как если бы чувства в ней наконец угасли и она готова была предпринять путешествие с трактирщиком и тетей Пейшенс.

Потом, позже, она придумает какой-нибудь предлог — скажем, усталость, желание отдохнуть у себя в комнате перед напряженным ночным путешествием, — и тут наступит самый опасный момент. Мэри должна будет покинуть трактир «Ямайка» тайно и незаметно и, как заяц, помчаться в Олтернан. На этот раз Фрэнсис Дейви поймет, что настало время действовать и что медлить нельзя. Потом она вернется в трактир, обо всем договорившись, и будет надеяться, что ее отсутствие осталось незамеченным. Это рискованно. Если трактирщик зайдет к ней в комнату и увидит, что племянницы нет, за ее жизнь нельзя будет дать и гроша. Она должна быть готова к этому. Тогда никакие объяснения не спасут. Но если дядя поверит, что она спокойно спит, тогда игра будет продолжаться. Дядя с тетей станут готовиться к путешествию; возможно, они даже заберутся в повозку и выедут на дорогу; после этого Мэри уже ни за что не будет в ответе. Их судьба окажется в руках викария из Олтернана. Что будет потом, она не могла придумать, да и не испытывала большого желания заглядывать вперед.

Итак, Мэри ждала рассвета, а когда он наступил, долгие дневные часы тянулись бесконечно; каждая минута казалась часом, а час — частицей самой вечности. Все трое чувствовали напряженность атмосферы. В молчании, мучительно, они ждали ночи. Мало что можно было сделать при свете дня: всегда мог появиться кто-то незваный. Тетя Пейшенс слонялась из кухни в комнату, делая беспомощные и бессмысленные приготовления, и ее семенящие шаги непрестанно раздавались в коридоре и на лестнице. Она увязывала в узлы то немногое, что было у нее из одежды, потом снова развязывала, когда воспоминание о какой-нибудь забытой вещице всплывало в ее рассеянном сознании. Женщина бесцельно возилась в кухне, перебирая свои горшки и сковородки беспокойными пальцами, не в состоянии решить, что взять с собой, а что оставить. Мэри помогала ей как могла, но это было непросто: ведь Мэри знала, а ее тетка — нет, что весь этот труд напрасен.

Ее сердце временами тревожно замирало, когда она позволяла своим мыслям обратиться к будущему. Как поступит тетя Пейшенс? Что с ней станет, когда придут забирать ее мужа? Она — ребенок, и надо обращаться с ней, как с ребенком. Вот Пейшенс опять засеменила из кухни и поднялась по лестнице к себе в комнату, и Мэри слышала, как она стаскивает на пол свой сундук и ходит взад-вперед, взад-вперед, заворачивая единственный подсвечник в шаль и укладывая его бок о бок с треснутым чайником и выцветшим муслиновым чепцом, и тут же разворачивая их снова и заменяя сокровищами более древними.

Джосс Мерлин мрачно наблюдал за женой, то и дело раздраженно ругая ее, когда она что-нибудь роняла на пол или спотыкалась. За ночь его настроение опять переменилось. Бдение в кухне его не утихомирило, а то, что ночные часы прошли спокойно и посетитель не нагрянул к нему, взбудоражило дядю еще больше, если только такое было возможно. Он слонялся по дому, нервный и рассеянный, временами что-то бормотал себе под нос, выглядывал в окна, как будто ожидал чьего-то неожиданного появления. Его нервозность сказывалась на жене и на Мэри. Тетя Пейшенс тревожно наблюдала за ним и тоже поглядывала на окна и прислушивалась; ее рот непрестанно работал, руки сворачивали и разворачивали передник.

Разносчика в запертой комнате совсем не было слышно, и трактирщик не ходил к нему и не упоминал о нем; это молчание само по себе было зловещим, странным и неестественным. Если бы разносчик выкрикивал непристойности или ломился в дверь, это больше соответствовало бы его характеру; но он затаился там, в темноте, беззвучно и неподвижно, и при всем своем отвращении к Гарри Мэри содрогнулась при мысли о его возможной смерти.

Во время полдника они сидели в кухне вокруг стола и ели молча, почти украдкой, и трактирщик, у которого обычно был волчий аппетит, мрачно барабанил пальцами по столу, и холодное мясо лежало на его тарелке нетронутым. Один раз Мэри подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее из-под косматых бровей. В ее голове пронеслась ужасная мысль, что дядя ее подозревает и что-то знает о ее планах. Девушка рассчитывала на хорошее настроение минувшей ночи и приготовилась, если нужно, подыграть ему, отвечая шуткой на шутку, и ни в чем ему не противоречить. Однако дядя сидел угрюмый, окутанный мраком, а она уже знала это его настроение и знала, что оно влечет за собой опасность. Наконец Мэри собралась с духом и спросила, когда он намеревается покинуть трактир «Ямайка».

— Когда буду готов, — коротко бросил трактирщик и больше ничего не сказал.

Однако она заставила себя продолжить. Помогая убирать со стола и думая, что громоздит ложь на ложь, Мэри внушила тете, что для путешествия необходимо собрать корзинку со съестным, и тут снова обратилась к дяде.

— Если ночью мы будем в пути, — сказала она, — не лучше ли тете Пейшенс и мне отдохнуть до вечера, чтобы со свежими силами отправиться в дорогу? Сегодня ночью никому из нас спать не придется. Тетя Пейшенс на ногах с самого рассвета, да и я тоже. По-моему, нет никакого толку в том, что мы будем дожидаться сумерек.