Ольга Погодина-Кузьмина - Сумерки волков

Когда он смог наконец приподняться, то увидел море, обломки камней, бетонные блоки волнореза. Он лежал на песке, на припортовом участке пляжа, замусоренном и безлюдном. Желтая пена лопалась пузырями, по кромке прибоя скакала маленькая птица. Невдалеке у деревянного причала покачивались пустые рыбачьи лодки.

Он не знал, какой сейчас день, сколько времени — часов на руке не было, из карманов куртки исчезли бумажник и паспорт. Нужно было встать, идти. С трудом поднимаясь, он почувствовал боль в колене, нога почти отнялась. На песке валялись шприцы с остатками крови внутри. Собрав все силы, Игорь двинулся в ту сторону, откуда доносился стук трамвая.

Сильно хромая, он долго шел вдоль каменной стены, пока она не закончилась невысокой изгородью. Он раздвинул кусты и оказался на трамвайных путях. Память была пуста, он с трудом вспоминал, что это Стамбул, что ему нужно ехать в гостиницу, а потом — в больницу к Георгию. В кармане брюк обнаружился электронный ключ от номера и мятая купюра. Кое-как отряхнув от песка одежду, он сел в трамвай.

Память возвращалась, пульсируя спазмами. Пещера с колоннами, медуза, черная вода и мертвецы. Мучительный бред. Но он вспомнил еще, что лежал в пустой белой комнате и говорил. Ему задавали вопросы, он отвечал. Он терял сознание и снова приходил в себя. Его спрашивали про деньги, про миллионы долларов, про какие-то счета, про синюю тетрадку с записями. Называли имена, которые он слышал в первый раз. Он понимал, что его напоили или подмешали наркотик, но кто и зачем это сделал, он не помнил. Наконец он увидел в окне трамвая корпус гостиницы.

В холле его встретил Винсент:

— Где ты был? Я тебя везде ищу. Что с тобой случилось?

Опираясь на его плечо, Игорь смог дойти до лифта. Они поднялись в номер, Игорь сел на пол. Винсент принес ему воды:

— Скажи мне, что случилось? Измайлов умер?

Глотая ледяную воду, снова чувствуя озноб, Игорь мотнул головой:

— Нет, он не умер и не умрет.

— Его все равно убьют эти люди, — сказал репортер. — Не сейчас, значит, в следующий раз. Это очень серьезно.

— Ты знаешь, кто эти люди?

— Это связано с делами Майкла Коваля. Большие деньги. Мне рассказал один человек, банковский аналитик. К нему обращались за консультацией.

Винсент сел на пол напротив Игоря и положил ему руки на плечи. На его румяном лице с рыжеватыми бровями и ресницами отражался детский испуг.

— Я знаю, тебе угрожает опасность. Тебе нельзя оставаться здесь, нельзя возвращаться в Москву.

— Прости, я очень устал, — произнес Игорь, опираясь тяжелым затылком о стену.

Винсент взял его за руку:

— Послушай меня. Лондон стал как Алжир или Пакистан, но в Дублине еще можно жить. Я хочу тебя спасти. Мы уедем отсюда. Ты можешь работать моделью, я это устрою. Или учиться, можно получить стипендию.

«Надо уснуть, — думал Игорь. — Нет, спать нельзя». Он продолжал держать Георгия, тянуть к себе невидимую нитку.

— У нас теперь разрешены гей-браки, — Винсент облизнул пересохшие губы. — Я предлагаю тебе свою руку и сердце. Это серьезно, я не шучу.

Игорь закрыл глаза:

— Скажи, каким двум вещам человек не может сопротивляться?

— Когда проявляют насилие. Заключают в тюремную камеру, — сказал ирландец. — Тоталитарное государство.

— Деточка, мы никогда не поймем друг друга. Уйди, дай мне поспать.

Винсент помолчал, поднялся с пола. «Fuck you!» — услышал Игорь перед тем, как хлопнула дверь.

Алхимия

Магнит Небесный, что превыше всех иных, притягивающий железо и сталь.

Московская квартира наполнилась гулким ощущением огромной пустоты. Максим вытирался ее полотенцем, в обнимку с ее плюшевым медведем спал на простынях, которые еще сохраняли запах Кристины. Он стал иначе слышать и чувствовать мир. Чтобы не слышать внутри себя пустоту, он лелеял боль, погружался в нее; словно прибрежные камешки, мысленно перебирал воспоминания.

Он казнил себя за холодность к жене в первые месяцы, когда ее близость была не так приятна, как ему бы хотелось, когда она казалась ему чужой и незначительной. Он винил себя в том, что слишком мало знал о ней, не догадывался о болезни сердца, не подразумевал в ней душевной сложности. Он до сих пор задавался вопросом, почему она сделала выбор в пользу ребенка, чем был оправдан этот поступок? Они почти ни разу не говорили по душам, и он сожалел об этом. Как и о том, что не смог исполнить просьбу Ларисы и уберечь ее дочь от страдания. Теперь все, что было связано с Кристиной, и грустное и радостное, вспоминалось как навсегда утраченное счастье. Хотелось застыть в этой янтарной смоле, окаменеть в ней навечно.

Девочка оставалась в больнице, ей занималась Глаша. Сиделка, грудное молоко — у дочери было все необходимое. Клиника выставила счет, Эрнест предлагал начать врачебное разбирательство, но Максим отказался подавать иск. Откуда-то у него взялась привычка все время мыть и разглядывать свои руки. На правой ладони у него появилась глубокая черта, пересекающая привычные линии.

Из какого-то суеверия Владимир Львович никогда не бывал на похоронах, не приехал и в этот раз. Чтобы не привлекать внимания журналистов, Кристину похоронили быстро и тайно на поселковом кладбище недалеко от резиденции. Присутствовали только близкие — Аглая, ее тетка Алена, Юрий Минаевич с женой и дочерью, несколько охранников. На следующий день Максим вылетел в Стамбул вместе с Эрнестом.

Чтобы отвлечь его, Карпцов захватил целую стопку отчетов. Адвокат хотел обсудить вопросы по новым условиям размещения и арбитражным делам. Расследование взрыва на парковке ожидаемо застряло на месте, у турецкой полиции не было внятных версий. Марков и Василевский подозревали всех, но явно склонялись к обвинению Феликса и Глеба Румянцева. Отец развязал войну, ее холодный ветер мог забрать еще не одну жертву.

Марьяна все это время была возле отца и одна принимала решения. Она каждый день принимала отчеты врачей и затем рассылала их партнерам, она выслушивала вердикты консилиума и консультировалась с профильными специалистами в Петербурге и Москве. Только теперь Максим сообразил, что не должен был позволять ей этого. Забрав все полномочия в свои руки, она отстранила от участия в судьбе отца и Маркова, который запил по приезде в Стамбул, и, конечно, Игоря. Эрнест первый заговорил об этом.

— Мне кажется, Марьяна сейчас производит много лишней суеты. Я все же приветствую рациональный подход.

— Она все же что-то делает. Я сомневаюсь, что от других там больше пользы.