Ирина Ульянина - Все девушки любят опаздывать

Не тут — то было! Пьянчуга схватил меня за плечи и, развернув, прижал к перилам. Он навалился на меня всей массой, показавшейся мне критической, уткнулся в мою макушку и захлюпал:

— Я не могу ее простить!.. Что мне делать, очкарик?

Только этого не хватало: утирать мужские сопли своей прической! Я отстранилась от него всем корпусом, для чего мне пришлось как следует перегнуться через перила, и пропищала:

— Ну, знаете, я не виновата! К тому же я вам не советчик, разбирайтесь как — нибудь сами. И прекратите обзываться очкариком! Меня зовут Юля… А очки, кто понимает, это неизменный атрибут стильного имиджа!

Он будто не слышал. Встряхнул меня за плечи, приблизил свое лицо к моему и заревел:

— Не, ты прикинь, а? Моя Алка какому — то старому козлу досталась!

— Хватит, Кирилл, — твердо, окрепшим голосом сказала я. — Вы устали, вам нужно пойти домой, лечь спать.

— Домой? — заорал он и с удвоенной энергией затряс мои плечи. — Зачем мне дом, в котором ее нет?!

Мне надоело мерзнуть под ветром и дождем и терпеть тяжесть постороннего пропойцы и его проблем! Я повела плечами, пробуя избавиться от цепких рук художника, но они держались за меня прочно, а сам художник хрипел в темноту: «Молчи, грусть, молчи!», хотя я больше не произносила ни слова. Золотарев почему — то зажал мой рот нечистой ладонью, чем побудил к отчаянному сопротивлению. Мы почти дрались: я толкалась, он упорно на меня наваливался, и оба мы пыхтели, как кипящие самовары. Пончо в разгар схватки упало, чуть не слетели очки, что меня окончательно раздраконило. Я завизжала:

— Да сколько можно? Отвяжись! — и резко отпихнула от себя незадачливого влюбленного.

Кирилл потерял равновесие, слетел с крыльца, взмахнув в воздухе распростертыми руками, словно крыльями. Потом грузно шлепнулся наземь. Наверное, сильно ударился и так же сильно обиделся, потому что затих и более не пошевелился.

— Ой… Кирилл, извините… — мигом пожалела я о содеянном. — Вы разбились, да?

Я с опаской приблизилась к нему — вроде живой, дышит, но разговаривать по — прежнему не желает. Закаменел своим бурятским ликом и крупным, рыхлым телом… Зато кто — то другой явственно крикнул в отдалении: в той стороне, где раскинулся скверик. Послышались шум борьбы и хлесткие удары, будто молотили боксерскую грушу. Одиночный крик переродился в громкий вопль, и такая в нем звучала нечеловеческая боль, что у меня мороз пошел по коже. Присев на корточки, я затеребила Золотарева:

— Вы слышите? Кажется, там кого — то избивают!

Он невнятно хрюкнул и сел, свесив кудлатую голову между согнутых коленей. Размазня!.. Я же не виновата, что пьяные нетвердо держатся на ногах… Ну, не рассчитала силу толчка… Драка в скверике закончилась столь же внезапно, как началась, — вопли прекратились, зато раздался треск сучьев и мощный топот. Мне показалось, что он приближается к нам и это несется стадо бизонов. Или изюбров.

— Мамочки! — стушевалась я и спряталась за спину Кирилла, остававшегося безразличным к опасности. Его олимпийское спокойствие мне почему — то не передалось, а вот уверенность в том, что бизоны нас сейчас сомнут и растерзают, окрепла. Я заголосила:

— Помогите!!!

Золотарев слабо ворохнулся:

— Никто не поможет… не жди…

— А — а — а, — сдавленно, тоненько голосила я до тех пор, пока не удостоверилась, что угроза миновала: стадо диких зверей пронеслось мимо, так и оставшись неувиденным и неопознанным.

Наступила абсолютная, необитаемая тишина, будто мы с художником находились не в центре мегаполиса, а на первобытном острове.

— Наверное, следует вызвать милицию, как вы считаете; Кирилл?

— Вызывай, — безучастно молвил он и, неожиданно легко поднявшись, бодро зашагал через газон.

— Погодите, куда же вы? — кинулась я вдогонку, не поспевая за его стремительными шагами, увязая каблуками в волглой, жухлой траве. — Постойте, Кирилл, умоляю, не оставляйте меня! Я боюсь! Я плохо вижу в темноте!

Этот зловредный человек и не подумал откликнуться, он почти побежал и мгновенно скрылся за деревьями парка. Мне не оставалось ничего иного, как повернуть обратно, к спасительному свету лампочки над входом в галерею. Я открыла дверь и столкнулась с гурьбой выходивших оттуда хмельных и беспечных дам и господ. Выпалила, заикаясь:

— Т-там, т-там…

Никто из них не потрудился узнать, о чем я пытаюсь сообщить, — вот гады! Хихикая, они прошли мимо, смотря на меня как на полоумную. Я ворвалась в зал, и очки в тепле тотчас запотели. Пришлось их снять. Протирая линзы концом измятого пончо, я позвала:

— К-краснов, Женя!

— Вот он я. Ты что, Юльча, ослепла?

Галерист, подойдя вплотную, скорчил дебильную рожицу: наверное, таким образом давал понять, насколько безобразно я выгляжу. На себя бы посмотрел! Его рожа из пунцовой успела сделаться багровой. Тем не менее я не отступила от намерения призвать его на помощь:

— Ж-жень, там, около вас, в скверике, была драка!

— Ну, тебе же не прилетело? — мерзко хохотнул он. — Так и успокойся, не ищи приключений на свою задницу.

— Юльча, тебе Золотарев, случайно, не встретился? — строго спросила исполненная важности Надежда.

— Как же не встретился! Еле отделалась от него! Все наваливался, приставал ко мне со своими жалобами.

Женька рассмеялся мне в лицо, обдав запахом алкоголя:

— Приставал! Ха — ха — ха! Ну, ты размечталась, однако!

Галине тоже стало весело, и немногочисленные оставшиеся посетители разделили ее эмоциональное состояние.

Посрамленная и раздосадованная, я ретировалась в туалет. Закрыла унитаз крышкой и села, сжав горящие щеки ладонями. Что за невезение?! Сходила на выставку, развлеклась и развеялась, называется… Как ни боролась со слезами, они все равно хлынули. Но я попыталась справиться с собой, сказала себе: «Баста! Хватит ныть!»

Посмотрелась в зеркало: тихий ужас! Мокрые волосы спутались, как жухлая трава на газоне, тушь потекла, помада размазалась… Я сняла очки и сразу изменилась: сделалась намного привлекательнее. Да, очки — это недостаток. Они скрывают красоту глаз, искажают внешность, без конца запотевают. В них трудно бегать и прыгать, нельзя нырять и кувыркаться на брусьях. В детстве, когда зрение ухудшилось, мне пришлось оставить спортивные тренировки, хотя я обожаю плавание и художественную гимнастику. Еще в очках невозможно целоваться: они мешают, воспринимаются как преграда… И все — таки у близорукости, если вдуматься, есть свои преимущества. Разве наш мир настолько совершенен, чтобы рассматривать его во всех подробностях, с предельно наведенной резкостью? Нет, конечно! А очки позволяют мне существовать в двух реальностях. Когда я их надеваю, оптика усугубляет грубость окружающей действительности. Зато, стоит мне их снять, та же действительность становится расплывчатой, сказочно преображается. Без очков мне все на свете кажется милым и симпатичным. Серьезно! Все парни становятся прекрасными принцами, все девушки — феями!..