Светлана Успенская - Над пропастью во лжи

– Да, совершенно верно. Пациент с помощью своего терапевта, мастера, производящего лечение, входит в состояние, похожее на гипноз, и может вернуться в любой момент жизни, вплоть до зачатия. Человек возвращается в свое прошлое, вспоминает «картинку», заново переживает ее несколько раз до тех пор, пока она не перестанет его беспокоить, и стирает ее. Уничтожив все граммы, человек становится совершенным, и ему присваивается звание «очищенного». Вы ведь хотите стать «очищенной»?

– Да, очень хочу!

– Итак, начнем… Марина… Можно мне вас так называть? Марина, сколько вам лет в данный момент?

– Двадцать.

– Еще раз? Сколько вам лет?

– Двадцать. (Отклонение стрелки М-метра.)

– Спасибо. Дайте мне число, пожалуйста.

– Двадцать.

Итак, мы в самом начале пути. Здравствуйте, Мариночка! (Слабая улыбка студентки.) Сейчас мы с вами углубимся в прошлое, спустимся по траку времени в самые глубины вашей памяти, в логово реактивного ума. Все граммы, психические записи, которые там будут обнаружены, будут стерты. Мы вернемся с вами в ваше детство, в младенчество и даже в пренатальное, дородовое состояние. Наша с вами цель – дойти до самого начала, до начала начал, до момента вашего зачатия. Возможно, вы увидите себя летящей по огромной узкой трубе, похожей на туннель, к источнику теплого света в конце. Это будет означать, что мы с вами поймали состояние вашего рождения. Это состояние называется «последовательность спермы»… Вы еще боитесь, Марина?

– Нет, спасибо… Уже нет!

– Знаете, Мариночка, открою вам один профессиональный секрет… Когда проводишь кого-то по траку времени в прошлое, в далекое прошлое, а потом он возвращается в настоящее, то пациент всегда ждет, что я с ним поздороваюсь так, как будто он долго путешествовал и наконец вернулся… Вот и вы почувствуете, что побывали в своем детстве и благополучно вернулись назад. Вы вспомните то, что уже давно забыли, что невозможно вспомнить. Ну хорошо… Скажите, Марина, вы в детстве часто болели?

– Нет.

– Хорошо, спасибо… Скажите, а те, кто вас окружал в детстве, как вы считаете, были сильно аберрированы? Душевно искажены?

– Да, я думаю – очень. Моя мать «и отчим… Они были очень сильно аберрированы. Теперь я это понимаю…

– Вы это теперь понимаете. Хорошо, спасибо… А как насчет вашей взрослой жизни? Скажите, а были ли у вас сильные потрясения в последнее время?

– Да. (Слабая улыбка студентки.) Было очень много потрясений.

– Какого рода?

– Ну, рождение сына… Смерть матери… И потом…

– Ваша мать умерла?

– Да.

– Наверное, она долго болела?

– Нет… Она умерла быстро. Несчастный случай.

– О… Это очень интересно! Пожалуй, займемся этим. Вы готовы?

– Да.

– Скажите, кто в вашей семье всегда был наименее уверенной личностью?

– Наверное, я…

– Вы так считаете? А ваши родители?

– О, они были такими людьми… Мне трудно точно описать их.

– Что вы подразумеваете под словом «такие»?

– Ну, они всегда твердо знали, чего хотят, что хорошо и что плохо… Мне кажется, они никогда ни о чем особенно глубоко не задумывались. Не хотели задумываться.

– Они вас подавляли?

– Да, пожалуй.

– А вы сопротивлялись их подавлению?

– Нет, не сопротивлялась. Пожалуй, нет. Ведь они родители.

– А как они вам демонстрировали свое подавление?

– Ну, мать говорила… разное…

– Что именно?

– Я не помню… Столько лет прошло…

– Например?

– Что со мной все будет в порядке, если я буду слушать ее, делать, как она говорит. (Отклонение стрелки на экране.)

– О! Какой замечательный контур! Повторите, что именно она говорила? Дословно!

– Это были разные фразы, но…

– Марина, у вас сейчас есть поток сознания?

– Что это?

– Я имею в виду, ваши мысли представляются вам последовательностями слов?

– Я думаю, скорее картинками.

– Вы видите картины?

– Я думаю, да… Мне кажется, что я думаю картинами.

– Чудно… Итак, что говорила вам мать?

– Разное… Что я старшая. Что я должна зарабатывать деньги.

– Повторите еще раз «зарабатывать деньги».

– Зарабатывать деньги.

– Спасибо, еще раз.

– Зарабатывать деньги.

– Повторите несколько раз, пока не почувствуете, что грамма ушла. Пока не почувствуете, что ее слова вас не волнуют.

– Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Деньги зарабатывать. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Зарабатывать деньги. Кажется, она уходит…

– Вы уверены?

– Да… (Нерешительно.)

– У-гу, не уверены. Скажите, вы считаете, что должны зарабатывать деньги?

– Ну, не знаю… (Сильное отклонение стрелки на шкале М-метра.)

– Ну вот, это была пока только первая попытка… Хорошо, теперь вернитесь в настоящее время. Вы в настоящем времени?

– Я думаю, да.

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Прекрасно. Закройте глаза. В будущем, в любое время, когда я скажу слово «аннулировано», оно отменит то, что я говорил вам, пока вы лежали здесь, на кушетке. Хорошо?

– Да.

– Ну, поехали…

Барак стоял возле самой железнодорожной насыпи, возвышаясь над окрестной болотистой низиной. В нарушение всех норм техники безопасности одним углом, правым, он заехал на полосу отчуждения, и, когда, надсадно пыхтя, по рельсам неторопливо катил тепловоз, хлипкие деревянные стены, крашенные желтой и синей краской, испуганно дрожали. Звенела посуда в горке, величаво колыхалась вода в рукомойнике, а отчим привычно матерился, расплескивая суп в щербатой тарелке, которую нес к столу. Ночью маневровые тепловозы, возвращаясь в депо, тоненько свистели, словно подвывали, зимой – февральской скулежной метели, а весной – разоткровенничавшемуся соловью на тонкой ветке клена возле дровяного сарая.

Барак был рассчитан на двух хозяев. Семья Жалейко жила в правой половине, той самой, что опасно подпирала путейную насыпь. В другой половине обитала восьмидесятилетняя бабка Катя, полвека проработавшая на станции, и ее сизый от пьянства сын Петька с дочками. Жена Петьки Клавдюха давным-давно сбежала с залетным проводником из Краснодара, в награду за семь лет супружеской жизни оставив мужу застарелый триппер и двух малолетних девчонок, глупых и жадных, с картофельно-белыми лицами и пухлыми животами.

Хлопала обитая потрескавшимся дерматином дверь, и крыльцо барака, перекошенное, исхлестанное дождями и снегом, серое от облупившейся краски, надсадно крякало, когда на него выходила с ведром помоев мать. Рассохлые ступени пели разноголосо, как клавиши расстроенного пианино.