Джейн Хичкок - Светские преступления

«Мне больше повезло, — сказала я себе. — Гораздо больше. Не стоит гневить судьбу».

Однако размеренные щелчки счетчика неприятно напоминали о том, что все течет, все меняется. Образ спящего бродяги всколыхнул во мне уже было забывшиеся впечатления периода моей работы в приюте для женщин. Он отлично гармонировал с ними и навевал мысли о моем личном апокалипсисе. Все, что можно продать, было распродано. Взгляд сам собой потянулся к часикам, и подумалось: скоро настанет ваша очередь. Вряд ли удастся выручить хоть половину стоимости. Есть, правда, целый шкаф платьев, которые некуда носить.

В прежнее время, обновляя гардероб, я отсылала старый в Метрополитен-музей, в отделение истории костюма, что давало право на солидную скидку с налогов. Однако если нет ни имущества, ни доходов, то и о налогах нет речи. Значит, скидка мне без надобности. Может, устроить аукцион? Но кто купит вещи неудачницы? Если положение каким-то чудом не изменится к лучшему, рано или поздно придется расстаться и с ожерельем. Я судорожно схватилась за шею, чтобы убедиться, что оно пока еще при мне.

Перед «Уолдорфом» стояла длинная шеренга лимузинов. Среди черных, выделяясь, как нудист в группе монахинь, красовался тройной белый с затемненными окнами. Я велела таксисту проехать лишний квартал, не желая выходить из своего драндулета на глазах у всех. Чтобы задобрить судьбу, я оставила щедрые, ничем не заслуженные чаевые и пошла к отелю пешком.

К дверям я подошла промерзшая до костей, поскольку намеренно не взяла с собой верхней одежды. В прошлом Каспер всегда высаживал меня у самой двери, и если я прихватывала накидку, то всегда оставляла ее на заднем сиденье, чтобы не обращаться в гардеробную. Выстаивать очередь туда считалось ниже достоинства светской женщины и, если уж на то пошло, лучше всяких слов говорило о ее незадачливости — ни личного транспорта, ни даже кавалера с таковым. Лучше схватить воспаление легких, чем так опозориться.

Мне удалось незамеченной нырнуть в дамскую комнату. Чтобы согреться, я подержала руки под горячей водой, потом привела в порядок прическу, освежила помаду и вышла с гордо поднятой головой, готовая к битве.

У входа в Нефритовый зал, на длинном столе под белой камчатной скатертью, еще оставалось немало невостребованных конвертиков с именами. Я перебирала их, притворяясь, что никак не могу найти свой, а на деле изучая чужие. Заметив надпись «графиня де Пасси», я уже собралась сунуть туда нос, чтобы выяснить номер стола, когда холеная молодая женщина в маленьком черном платье (маленьком в буквальном смысле слова) подала мне конверт с надписью «миссис Люциус Слейтер».

— Добрый вечер, миссис Слейтер! Рада вас видеть.

Я понятия не имела, кто это, но порадовалась, что меня еще помнят. В конверте лежала плотная белая карточка с номером 47. Я прикинула, насколько это плохой знак. На приеме такой важности стол на двоих может оказаться свидетельством некоторой второсортности приглашенного, но с тем же успехом может означать особую любезность — в зависимости от того, кто сосед. Организаторы давно уже усвоили, что не стоит делить столы на элитные и нет, иначе гостю будет довольно одного взгляда, чтобы оценить ситуацию, оскорбиться и уйти. Таким образом, я не знала, в каком качестве прохожу, но цифра 47 мне интуитивно не понравилась. Подавив неприятное предчувствие, я прошла в Нефритовый зал.

Терпеть не могу этот час перед приемом! Он нужен исключительно для того, чтобы, фланируя в толпе, оставить след в памяти собравшихся, пока (как говорит Бетти) «не пришлось занять место между плешивым старым верблюдом и молодым красавцем, которого интересуют только официанты».

Я проскользнула в зал, стараясь не привлекать к себе внимания, потому что так и не научилась отпугивать журналистскую братию одним только ледяным оттенком своей улыбки. Увы, я попалась на глаза одному из фотографов, и он попросил минутку моего времени. Пришлось нацепить подходящую к случаю беспечную маску и молиться, чтобы через нее ненароком не пробилась безысходность, которой избранный круг боится как чумы.

К моему удивлению, фотограф не ограничился одним снимком. Я как раз позировала для второго, когда появилась молодая пара, одетая с подчеркнутой небрежностью. Зал засверкал бесчисленными вспышками.

— Кто они? — спросила я у фотографа, который галантно остался при мне, невзирая на ажиотаж среди своих коллег.

— Марк Как-Его-Там, — ответил он. — За один день потерял на бирже четыре миллиарда, за что и внесен в список знаменитых сограждан.

Мероприятие набирало силу. Гости все прибывали. Одни смотрели на меня с плохо скрываемым удивлением, другие останавливались перемолвиться словечком. Они были любезны, но в их поведении была некоторая отстраненность, которую я при всем желании не могла не заметить. Как тут было не вспомнить толпы почитателей, соперничавших за знаки моего внимания. Где они теперь, куда подевались? «А чего ты ждала? — спросила я себя. — Ты уже немолода, одинока и живешь в крохотной квартирке с видом на кирпичную стену. С точки зрения этого круга ты на дне, и дело твое (дело о зигзаге неудачи) давно закрыто. Но не стоит отчаиваться. Миллиардер из Чикаго — вот шанс свести счеты с Моникой».

Скользя взглядом по залу, я заметила в углу Миранду Соммерс с непременной свитой, из-за которой ее так легко вычислить. Народ готов был на все, чтобы попасться ей на глаза, остаться в памяти и, возможно, быть упомянутым в ее колонке. Со стороны это удивительно напоминало паломничество к ногам языческого божка, только не с цветами и плодами, а с лестью. Божок парил среди толпы в облаке розового тюля, словно ком сладкой ваты, из которого торчала одна голова. Я смотрела и думала: сколько же нужно изворотливости, чтобы годами царить в узком кругу и, независимо от смены поколений, взглядов и предпочтений, возноситься все выше и выше на крыльях всеобщего почитания! Времена меняются, но общество по-прежнему зиждется на языческих обрядах. Если разобраться, никогда еще они не имели такого громадного значения.

Внезапно в глаза мне бросилось платье — узкое длинное платье из серебристого атласа с небольшим изысканным шлейфом. Я не могу пройти мимо красивого наряда, вот и на этот раз отметила безупречность ткани и кроя. Платье, казалось, мерцало и струилось, как лунный свет на воде. Такого не увидишь на вешалке в магазине готовой одежды, его можно только сшить на заказ, и только у мастера от-кутюр.

Владелица этого несравненного туалета стояла спиной ко мне и как раз беседовала с Мирандой Соммерс. Я не могла видеть лица, но и в фигуре, и в манере держаться было что-то очень знакомое, что влекло меня, как огонь свечи — мотылька. Когда до незнакомки оставалось лишь несколько шагов, она полуобернулась и засмеялась, запрокинув голову. Шея ее выгнулась дугой и напряглась, выдавая фальшь этой «спонтанной» веселости.