Лазарус - Джессика Гаджиала

Да, в этом был смысл.

— Я могу жить с этим.

Его глаза потеплели при этих словах; его улыбка потеплела.

— На самом деле, я думаю, пришло время тебе показать мне, как именно тебе нравится, когда мы будем в постели, — сообщил он мне, сильнее хватая меня за задницу и двигаясь, чтобы встать, обхватив моими ногами себя.

— Я думаю, ты пока неплохо справляешься, — сказала я ему, когда он направился в мой холл, мимо моей устаревшей, но очень чистой ванной и в дверной проем моей спальни.

Где он застыл.

Мое лицо поверх его плеча, я не могла видеть, на что он смотрел. Правда, в моей комнате было не так уж много на что смотреть, но она не была отвратительной или что-то в этом роде. Стены в ней я не красила, но у меня было несколько картин в рамах ярких цветов и красивое белоснежное изголовье с ворсом у моей кровати королевского размера с красивыми, чистыми белыми простынями и серо-белым стеганым одеялом. Это было немного минималистично, но не настолько, чтобы мужчина остановился, увидев это.

Сбитая с толку, я отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо, сдвинув брови, и обнаружила, что он долгое время смотрит поверх моего плеча, его глаза печальные и задумчивые. Когда они повернулись ко мне, я была почти уверена, что увидела в их глубине неподдельную боль.

— Ты просто собиралась бросить меня?

Сумка и коробки.

Они были на моей кровати.

У меня внутри все сжалось при мысли о том, как он, должно быть, это воспринял — как будто мне было все равно, как будто было легко уйти, как будто я не только не доверяла ему, что он справится с правдой, но и не думала, что он был «сильным» или «мужественным» достаточно, чтобы справиться с этим для меня.

Это не было ни тем, ни другим.

Мне было не все равно. Я переживала так сильно, что каждый предмет, который я клала в сумку или коробку, вызывал острую боль в моем сердце. Это было нелегко. Это было самое трудное решение, которое я когда-либо принимала. Я миллион раз хотела убежать обратно в его квартиру. Мне хотелось схватить телефон, позвонить ему и выложить все это на прямую. Я хотела разделить это бремя.

Но большая часть меня чувствовала, что не заслуживает такой слабины.

— Ты не понимаешь.

Его руки ослабли на мне, скользнув вниз по моим бедрам, чтобы снять их со своей поясницы. Мое сердце упало, когда мои ноги коснулись пола.

— Я не понимаю, — согласился он, напряженно кивая. На его лице была маска, скрывающая то, что было реальным, то, что, как я знала, скрывалось за ней — предательство, боль. Он прошел мимо меня, взял чемодан и коробки и поставил их на пол, сел на край моей кровати, похлопав по месту рядом с собой. И, не в силах сделать что-либо еще, я подошла к нему и села. — Так объясни мне.

Мои плечи наклонились вперед, локти уперлись в колени. Мои волосы, хотя и были короткими, прокладывали небольшую завесу от его проницательного взгляда.

— Я просто… Я не заслуживаю всего этого, — мой тон был беспомощным, пустым.

— Всего чего?

Конечно, он собирался заставить меня произнести это по буквам. Он был не из тех мужчин, которые хотят, чтобы проблемы были упакованы в подарочную бумагу с блестящим красным бантом. Он хотел знать все уродливое, спрятанное глубоко внутри коробки.

И, действительно, существовал только один способ описать это.

— Тебя.

Наступила тяжелая тишина, которая окутала меня, как одеяло из непроницаемой ткани, придушивая меня.

— Ты думаешь, что не заслуживаешь меня.

Это был не вопрос. Но я все равно ответила.

— Ничто из того, что я сделала, не заслуживает…

— Остановись, — его голос был похож на лай, достаточно громкий, чтобы заставить меня подпрыгнуть и повернуться, чтобы посмотреть на него, с удивлением обнаружив в нем гнев.

Гнев?

— Ты не можешь быть чертовски серьезной прямо сейчас.

— Лазарус, в ту ночь, когда мы встретились, я была…

— В плохом месте. Иисус, блядь, Христос. С каких, блядь, пор стало нормальным судить кого-то по его низким моментам? Они есть у всех нас. Эти моменты — не то, что делает нас. То, что делает нас — это то, что мы делаем после, как мы поднимаем себя. Да, ты была наркоманом и будешь выздоравливать всю оставшуюся жизнь. Ну и что? Как и я. Это не то, кто ты есть. Ты — девушка с дерьмовым отцом, которой трудно доверять мужчинам или верить, что они видят в тебе ценность. Ты — это женщина, которая бросила все, чтобы заботиться о своей больной матери, когда все остальные умыли от нее руки. Кто ты такая, так это та, кого избили какие-то действительно чертовски ужасные люди. Ты не была какой-то наркоманкой-неудачницей, милая. Ты попалась в действительно распространенную, постоянно растущую ловушку.

Слезы защипали в уголках моих глаз, заставляя меня почти болезненно осознавать, как много они, должно быть, значат для него, сияя в моих глазах, давая ему понять, как много это значит для меня.

— Я знаю, что еще не знаю всю тебя, но я планирую узнать, если ты опустишь эти щиты и покажешь мне все это. Но что я видел до сих пор, милая? Чертовски красивую девушку. Каждый маленький кусочек. И я, очевидно, дал слабину, если не показал тебе, что именно это я чувствую, что я вижу, когда смотрю на тебя. Моя гребаная ошибка. И я планирую это исправить. Но сначала, — сказал он, улыбка стала немного лукавой, снимая некоторую тяжесть момента, — я считаю, что по крайней мере один из нас уже должен быть полностью обнажен.

— Лазарус…

— Это звучит как одобрение, верно? — спросил он невидимую аудиторию в комнате, прежде чем протянуть руку, схватить мою футболку и дернуть вверх, пока мои руки не поднялись прямо в воздух, и он стянул ее с меня, убедившись, что материал собран в кучу, когда он проходил мимо моего лица, чтобы не коснуться моего глаза.

Он не терял времени даром, когда его руки скользнули вниз по моим бокам, зацепив пояс моих штанов и трусиков и потянув вниз, полностью обнажая меня. Его кончики пальцев прошлись вверх и вниз по бокам моих бедер — целомудренный контакт, который, тем не менее, послал ударные волны желания