Хана Американа, или История маленькой женщины - Тати Бин

снять его дома должна была я. Дежурная медсестра обучила сложной последовательности действий, принеся в палату искусственный манекен. Я попрактиковалась на нем и дважды повторила перед девушкой процедуру на отлично, в результате чего она со спокойной совестью доверила мне больничную помпу с химиопрепаратом и весь лекарственный комплекс в большой картонной коробке.

Эти два дня в середине января 2022 года, когда Дин принимал химио дома, были, по нашим ощущениям, воротами в рай, мы были полны надежд. Казалось, что вот сейчас, прямо в эти минуты гнилая, отвратительная опухоль под действием чудодейственного средства разваливается на кусочки, рассыпается на мириады частиц, а те нещадно погибают от разрушительной силы терминатора – медицинского вещества со сложным названием. И не было ничего на свете, что разубедило бы нас в этой вере.

К счастью, муж в эти дни чувствовал себя значительно лучше: внутривенные вливания жидкостей временно остановили обезвоживание, курс антибиотиков подавил очаг инфекции. Он перестал душераздирающе кашлять, а по ночам мог спокойно спать.

Через два дня я сняла помпу с лекарством и сложила инструменты в коробок, как научили медсестры. Никакого чуда, как мы с ним надеялись, в первый день не случилось. Он продолжал задыхаться от одышки и кашля и изнемогал от изжоги и рвоты.

– Надо подождать еще 2–3 дня, – уверяла я его, начитавшись отзывов в интернете, – у всех наступает эффект по-разному: у кого-то сразу, а у кого-то через неделю.

Я говорила какую-то банальщину, и сама уже начала терять веру в успех: ни через неделю, ни через две лучше не стало, состояние с каждым днем ухудшалось.

Мне казалось, что мой бедный муж, возлагавший огромные надежды на химиотерапию, тоже стал терять остатки надежды, но ни словом не проявлял пессимизма и постоянно повторял:

– Я буду жить, не беспокойся, дорогая. Я проживу много лет и не собираюсь умирать сейчас.

От его слов мне делалось еще больнее.

В дни после химиотерапии муж не просто лежал в постели: он искал жилье на берегу Атлантики – там, где жили обе дочери, в городе Уилмингтон. Дин активно планировал переезд, будто боялся не успеть: искал на сайте дома, звонил в агентства недвижимости, связывался с риэлторами.

Муж искал мне работу на побережье, считая, что сама не найду. Таким образом хотел организовать мне личный источник дохода. Все остальное, связанное с наследством и завещанием, оставалось табу. Я категорически не заговаривала о том, что будет, если… тем самым не подавая и намека на печальный исход, а он до последнего верил, что проживет еще минимум 30 лет.

В конце января мужа увезли в реанимацию, где была третья операция. Но ни она, ни последующие вмешательства не принесли облегчения. Затем отменили вторую химиотерапию – и все теплившиеся надежды полетели в тартарары.

Когда лежал в одном из стационаров, он написал: “Я купил нам билеты в Нью-Йорк”. “Как? На какое время, милый?” – мне стало нехорошо: неужели муж все это время считал, что поправляется? “На конец марта”, – ответил Дин.

В этот момент сердце больно сжалось: “Бедненький ты мой, ты ведь даже не знаешь, что в конце марта тебя уже не будет”.

Слезы градом потекли из глаз, я разрыдалась, потому что твердо знала, что в марте его не будет. “Хорошо, мой дорогой. Как замечательно, спасибо тебе большое!” – не видя экрана телефона сквозь слезы, отправила ответное смс.

Как оказалось, муж забронировал три авиабилета в мегаполис и оплатил номер в отеле на Манхеттене на три ночи. Строя планы на будущее, он пытался зацепиться в этом мире и подольше прожить.

Работу на океане муж мне все-таки нашел и придумал план: временно он, я и Ванесса поживем в съемной квартире Матильды, которую она арендовала в Уилмингтоне. Он собирался продолжить искать дом после выписки.

Из стационара супруг распорядился, чтобы свекровь возила Ванессу каждый день в школу и из школы: заезжала за ней в 7.30 и привозила обратно в 15.30. Он продолжал о нас заботиться, где бы ни находился.

Лежачего мужа выписали через 5 дней. Теперь к симптомам добавились отеки, колики в животе и боли во всем теле. Состояние ухудшалось не по дням, а по часам, но Дин этого не знал и продолжал искать жилье в Уилмингтоне, а оно не находилось. Очевидно, ему было уготовано остаться в родном доме.

Соседи Марта и Питер Смит, квартиранты из трейлера, платившие за аренду Дину, 1 февраля не принесли оплату.

– Дин, квартиранты не заплатили нынче за аренду, ты знаешь об этом? – в недоумении спросила мужа, который подписал с ними контракт осенью.

– Разве? – потерявший счет времени, муж не помнил ни дня недели, ни месяца. – Я с Питером поговорю, – пообещал он.

– Позвони им, дорогой, или напиши сообщение.

– Хорошо.

Но он так и не успел с ними поговорить, а я не лезла в дела мужа. Как оказалось, супруги, поняв, что Дин в плохом состоянии, стали отдавать арендную плату его дочерям и бывшей жене, не беря меня в расчет. Об этом ни я, ни муж не знали.

В начале февраля нас посетили много друзей. Они заглядывали проведать, но, по факту, приходили прощаться с Дином.

В один из вечеров приехал шериф Брюс, с которым Дин дружил с детского сада. Посидев немного на диванчике, Брюс обнял мужа и произнес:

– Ты мой лучший друг. Я никогда не забуду наше детство, наши костры в юности, игры в футбол, школьные годы, как мы росли вместе, шли по жизни рука об руку. Где бы я ни находился, я всегда знал, что у меня есть ты, мой лучший друг Дин Адамс. – Брюс обнял исхудавшего, слабого Дина, от которого остались кожа и кости, и обронил скупую слезу. Незаметно утер.

В эти же дни пришла открытка от судьи Беренджера, который написал: “Ты мой лучший друг, Дин. Молимся о тебе всей семьей”.

И еще много посланий получил муж тогда, все негласно прощались с ним.

7 февраля он буквально вытолкнул меня из дома, отправляя в Уилмингтон, чтобы начала новую жизнь в городе. По плану, мы должны были с вещами отправиться на машине втроем, это должен был быть день переезда. Но с утра он очень плохо себя почувствовал: едва мог встать с кровати, потерял голос от постоянного кашля и не мог разогнуться от болей в животе. Высокая температура ничем не сбивалась, отеки на ногах не позволяли надеть ботинки. Он уже не мог обслужить себя: в течение последнего месяца одевала и раздевала его я.

Видя состояние